Но дети замечают все быстрее взрослых.
– Ты ей что, прислуга, что ли? – спросила удивленно Светка.
– Ага, точно, как прислуга за ней бегаешь, – поддакнула Тонька.
И Алка вдруг не захотела бегать как прислуга, а захотела быть сама по себе. Не при Викуле, как обычно, а отдельно. Но совесть мешала – все-таки без подруги она бы в таком лагере никогда в жизни не оказалась, и наказы матери все еще не давали ей покоя. Поэтому она тайком, когда рядом никого не было, спрашивала у Вики, не нужно ли чего? И вещи ее стирала, развешивала в шкафу, пока никто не видел. Постель застилала быстро, рывком.
Вика тогда совсем ушла в книжки и переживала это время, находясь не в лагере, а на страницах, вместе с героями. В книгах была настоящая жизнь, а не вот это серое существование – однообразное, бессмысленное, одно на всех. Строем в одну сторону, строем в другую. Смеяться по команде, плакать не разрешается, пионеры не плачут. Алка же начала взлетать по лагерной карьерной лестнице – ей доверили поднимать флаг перед зарядкой, назначили шагать за знаменем отряда с поднятой в пионерском салюте рукой. Вожатая на линейке официально объявила ее своим замом. По всем вопросам. Алка обрела власть, почувствовала и распробовала ее вкус. И ей стало так хорошо, как никогда. В юбке и блузке Вики она выглядела шикарно – даже старшая пионервожатая цокала от восторга языком. Алка шагала четко, высоко задирая ноги, руку в салюте держала ровно. Их отряд всегда становился лучшим, получая звездочки за лучшую уборку в палатах, лучшую стенгазету, активное участие в жизни лагеря. Только Вика, «единоличница», портила общую картину. Об этом шушукались и Старшуха, и вожатая.
Вожатая что-то твердила про общие правила для всех и социальное равенство. Старшуха поддакивала и говорила, что таких надо «переучивать» и «исправлять». Алка, подслушав разговор, решила сделать их образцово-показательный отряд окончательно и бесповоротно образцовым и показательным.
– Вика, завтра надо выйти на зарядку, – сказала она подруге.
– С чего вдруг? – удивилась та, не отрываясь от книги. – Не принесешь мне кефир, пожалуйста? Не хочу в столовку тащиться.
– Не принесу, сама сходи за своим кефиром. И завтра ты выйдешь на зарядку. Я тебя пинками вытолкаю, если понадобится. Ты позоришь весь отряд.
Алка говорила, не отдавая отчета в том, что подписывает себе приговор.
Вика оторвала взгляд от книги и посмотрела на подругу даже не с удивлением, а так, будто ожидала чего-то подобного.
– Нет, – ответила она и снова уткнулась в книгу.
Умение говорить жесткое «нет», как я уже писала, или должно быть передано генетически, или воспитано силой характера. Резкий отказ выполнять приказы может быть продиктован диким бесстрашием, когда терять уже нечего. Или он приходит с опытом, в результате долгих тренировок, вызванных жизненной необходимостью. Те, у кого не случались подобные ситуации, «нет» не научатся говорить даже к старости. А Вика этим навыком владела с рождения. Она слышала, как отец жестко говорит «нет» по рабочим вопросам. Как мать, не дрогнув бровью, отвечает «нет», когда домработница просит повысить зарплату, иначе та уйдет, ее давно зовут в другое место, и тут же ее увольняет.
– За что? – ахала домработница.
– За шантаж, – отвечала Анна Ивановна. И, сколько бы домработница ни лила горючие слезы, сколько бы ни вымаливала прощение, Анна Ивановна оставалась твердой, как кремень. Она не прощала лжецов, шантажистов и лентяев.
Вика видела, как люди реагируют на жесткое «нет» – теряются, становятся теми, кто они есть на самом деле.
– Викуль, ну ты чего? Я ж для отряда стараюсь, – тут же пошла на попятный Алка. – Сейчас кефирчик тебе принесу. А можно я завтра твое платье на дискотеку одену? То, с ромашками?
– Нет. Позвони моей маме, скажи, что я хочу отсюда уехать, – ответила Вика. – И правильно говорить «надену». На себя ты надеваешь. Сколько раз повторять?
– Викуль, ну ты что? Прости меня. Я не могу сейчас уехать. Отчетный концерт, линейка, последний костер. Я везде задействована. Пожалуйста, что хочешь для тебя сделаю. – Алка перепугалась до чертиков и готова была валяться у подруги в ногах.
– Мне-то что? Я хочу уехать. Иди и звони, – равнодушно пожала плечами Вика.
Алка сбегала и за кефирчиком, и булку лишнюю принесла, но Вика стояла на своем – не хочу, надело, уезжаем.
Ночью Алку мучили кошмары. Она не хотела, чтобы лучшее время в ее жизни, самое счастливое, заканчивалось лишь потому, что Вике надоело. А как же ее желания? Ее чувства? Она ведь тоже человек, личность.
Утром она все высказала Вике – и про то, что она при ней не горничная, что не обязана, что не прислуга и вообще сама по себе. И пусть Вика уезжает, если ей так хочется, а она останется. Ей здесь хорошо. Так, как нигде не было.
– Хорошо, – спокойно ответила Вика.
– Что – хорошо? – не поняла Алка.
– Я тебя поняла. Уйди, пожалуйста. Ты мне мешаешь. Кажется, тебе знамя пора поднимать. – Вика кивнула на открытое окно, откуда раздавались звуки утренней побудки и призыва к зарядке.
