– Вполне сносно, – ответил он, продолжая лежать на коленях Эри и внимательно разглядывать её черты в полумраке через единственную прорезь в маске. – Ты сама не ранена? Кажется, всё пошло немного не по плану.
– Я… тоже в порядке. Ты же тогда оставил мне своих кицунэби.
За окном слышалось мягкое журчание воды в ручье, впадающем в пруд с карпами. Повисла долгая тишина, от которой им обоим стало не по себе, и потому Эри решила спросить:
– Помнишь, что случилось в твоём сне?
– Да. В нём была ты.
– Нурарихён отравил нас ядом тритона и заставил меня отправиться в мир твоих самых сокровенных грёз. Прости, я не должна была это видеть, и я не имела права пользоваться обликом Цубаки, чтобы принудить тебя к поцелую.
– Ты не принуждала.
Эри опустила удивлённый взгляд на Юкио, чуть приподнимая брови и явно ожидая продолжения фразы.
– Во время этого долгого сна я пытался вспомнить тебя, но мысли постоянно путались, словно я погряз в своих собственных воспоминаниях о прошлом. Когда же ты привела меня к краю обрыва, память вдруг сама возвратилась. Я знал, кто именно стоит передо мной, и правда хотел тебя поцеловать, ведь в этом мире нам может больше не представиться такая возможность.
Он протянул руку с чёрными когтями и погладил щёку художницы.
– Ты не боишься меня? Я ведь жестоко убил тех тэнгу, что за тобой охотились. Сейчас я скорее монстр, чем божество.
Эри уже думала об этом, но встреча с Цубаки из прошлого придала ей уверенности, а гребень бога Идзанаги пробудил внутри что-то дикое и древнее. Она не боялась, более того, она всем своим существом стремилась к Юкио и к сокрытому миру ёкаев.
– Ты убил их, потому что защищал меня, – задумчиво проговорила Эри, накрывая ладонь господина Призрака своей рукой. – Не знаю, как объяснить, но я больше не чувствую страха. Даже когда шла по улице, усыпанной трупами ворон, единственное, что меня беспокоило, жив ты или нет. Это, наверное, звучит и правда ужасно.
– Не переживай, к тебе просто вернулась энергия богини Инари. Теперь ты принадлежишь к обоим мирам: можешь лучше управлять своими эмоциями и способна ощущать самые сокровенные переживания ками и ёкаев.
– Да, я уже знаю об этом. Знаю, что все вы существуете в вечной пустоте: за долгие века разучились различать сладкое или горькое, жизнь для вас не имеет смысла и кажется пресной, как шарик данго, – сказала Эри, нащупывая эти чувства внутри себя. У богини Инари, у верховного аякаси, даже у Юкио они были одинаковыми.
– Всё верно. Мы не испытываем страха или раскаяния, часто не думаем о благе людей и просто отживаем свой век, изредка выполняя возложенные на нас обязанности. И только одно может изменить привычный ход вещей.
Он медленно поднял голову с колен Эри и сел напротив: лисья маска оказалась слишком близко от лица художницы, и её сердце пропустило удар.
– Долгие годы только мысли о тебе помогали мне бороться с проклятием. Я лишь мечтал увидеть, что ты снова будешь жить и на этот раз твоя жизнь сложится иначе.
– И тебе достаточно просто наблюдать со стороны?
– Нет. Я хочу, чтобы ты осталась со мной.
Эри откинулась назад, упираясь ладонями в тёплое татами, нагретое жаром очага, и спросила:
– А если я хочу того же?
– Сначала ты должна кое-что узнать. – Он указал на её левую руку, где находилась медная монетка на красной нити. – Тогда, во времена Эдо, я был слишком раздавлен горем и думал только о том, как сильно хочу увидеть Цубаки ещё раз. После её смерти я подарил семье крестьян, в которой она родилась, фамилию и отдал старшей госпоже этот амулет, приказав передавать его по наследству. Я знал, что такая вещь сможет послужить якорем для возвращения души акамэ, но даже не думал о последствиях.
– Моя жизнь складывается подобным образом, потому что судьба Цубаки была непростой?
Хозяин святилища медленно кивнул, и в его взгляде мелькнуло удивление. Когда верховный аякаси рассказывал Эри о виновнике всех её бед, Юкио уже был отравлен и провалился в беспробудный сон, поэтому не мог знать, что она слышала эту историю ранее.
– Да. Вместе с душой Цубаки притянулась и часть её прошлой судьбы. Родители презирали свою дочку-акамэ за то, что она видела ёкаев и не выполняла из-за этого обычную крестьянскую работу. Отец бил её и запрещал рисовать, хотя она была действительно талантливым художником, а позже он продал Цубаки в святилище Яматомори, чтобы выручить побольше денег и принять в семью мальчика.
– Мой отец… – Эри сглотнула и поняла, что далеко не все эмоции её покинули: руки всё ещё дрожали при упоминании этого человека. – Он тоже третировал меня за любовь к искусству. Заливал детские рисунки водой, рвал их и грозил запереть меня в чулане, если я снова возьмусь за кисть. Он не был таким с самого начала, но в один момент словно сошёл с ума. Тогда я и правда боялась рисовать, ведь он в безумии бил меня по рукам, а потом выгонял из комнаты, доставал картины из всех тайников и портил их.
