Она исчезла так же быстро, как и появилась, уступив тело демону, что хмурился и презрительно кривил губы. Но Син запомнил то мгновение, когда Аки просила его, как мольба отразилась на ее бледном изнуренном лице, как смотрела на него – отчаянно и требовательно.
Он не позволил себе думать и медлить. Несколько шагов навстречу, пара сикигами и несколько точных ударов, когда мононоке замер, явно не по своей воле, а из-за боровшейся внутри собственного тела Аки. Ее смерть была безболезненной, но мононоке кричал не прекращая:
– Убил ее! Совсем как Акане – не спас, не защитил, не уберег. Слабак, а не мужчина! Посмешище, а не оммёдзи! Мы встретимся с тобой в Ёми, и Эмма[122] рассудит нас, но вряд ли ты избежишь его наказания.
Даже умирая, ёкай не оставлял попыток задеть Сина, который не реагировал внешне, но истекал кровью внутри. И, сжигая тело Аки, он думал и думал о произошедшем, убеждаясь в правдивости упреков мононоке. Он мог навестить Аки. Мог убедиться, что она в порядке. Мог лучше заботиться об Акане. Мог противостоять Сайто. Мог сбежать от них…
И ничего не сделал.
Сожаления накрыли его неудержимой волной, погрузив в глубины отчаяния. Син не помнил, как вернулся в Бюро. Не помнил, что у него спрашивал Нобуо-сенсей и что он отвечал. Не помнил, как добрался до Сакаи. Син очнулся лишь в собственном пустом доме, крепко сжимая в руке веревку, стоя под раскидистыми ветвями отцветшей глицинии.
Его нашел Хитоси, вернувшийся из додзё, хотя обычно оставался в главном доме под опекой Юти. Он провел весь день и всю ночь под деревом, умоляя отца очнуться, но тот молчал.
О произошедшем узнали лишь на следующий день. Прислуга, присматривающая за домом в отсутствие хозяина, устроила переполох, крича так громко, что на ее голос прибежали несколько мужчин.
Старейшины и Юти прибыли сразу, как их оповестили о том, что случилось. Никто не обращал внимания на тихого, бледного Хитоси, но он видел и запоминал все. Юти отводил взгляд, не в силах смотреть на тело Сина. Старейшины перешептывались, рассуждая, что послужило причиной, пока гонец из Хэйана не принес письмо, в котором глава Бюро поведал о происшествии.
Хитоси слышал все, и каждое услышанное слово отпечаталось в его памяти клеймом.
Позже ему пытались рассказать, что случилось. Не правду, а ту версию, которая распространилась по клану, ведь истина выглядела слишком мрачно и скандально. Хитоси сказали, что его отец мужественно боролся с мононоке, позволил тому завладеть своим телом и покончил с собой, чтобы на священной земле и под деревом, защищавшим от ёкаев, мононоке окончательно сгинул.
Хитоси потребовалось несколько лет, чтобы собрать воедино картину произошедшего. И мгновение, чтобы возненавидеть клан и пожелать ему исчезнуть в мучениях, подобных тем, что пережила его семья. Поэтому, когда он встретился со сбежавшим из Ёми ёкаем, Хитоси не размышлял ни мгновения, предлагая сделку: он не тронет ёкаев, а те уничтожат Сайто, всех, за исключением людей, на которых он укажет. Ёкаи согласились, и с тех пор оммёдзи начали погибать, а проклятые боги – вырываться из своих темниц.
Месть Хитоси начала осуществляться.
Аямэ втянула в себя воздух так резко, что закашлялась. Глаза слезились, в голове мелькали обрывки чужих воспоминаний, заботливо соединенные и погруженные в унгайкё. Тело болело как после сражения с проклятым богом, но это не шло ни в какое сравнение с осознанием, в какой семье она родилась.
С раннего детства Аямэ знала, что истинное обличье Сайто скрывается под маской клана, в котором честь, достоинство и благородство значат больше, чем что-либо другое. Но никогда не могла представить себе, насколько же гнилым окажется нутро.
С трудом сев, Аямэ осмотрелась. Она все еще находилась во дворе, в окружении растерзанных старейшин, рядом с отсеченной головой Тосиюки и телом собственного отца. Солнце почти скрылось за горизонтом, кровь впиталась в землю, и вокруг стояла оглушительная, вызывающая дрожь тишина.
И ни Хитоси, ни единого ёкая, если не считать унгайкё. Но теперь, когда Аямэ взглянула в него, то не увидела ничего, кроме своего отражения – осунувшегося и испуганного.
Она поднялась на дрожащих ногах, только сейчас осознавая, что из-за крови одежды прилипли к коже и мешали двигаться, а волосы тяжелым камнем тянули голову вниз. Пальцы казались чужими, когда Аямэ неуклюже попыталась поправить одеревеневшее от крови хаори, к полам которого намертво прилипли рукава. Сил не было, и, не сумев разъединить ткань, Аямэ раздраженно стянула с себя хаори.
Голос не слушался – она попыталась позвать хоть кого-то, но горло сдавило, и наружу не вырвалось ни звука. Нетвердым шагом она двинулась в сторону дома, отчаянно надеясь, что ёкаи больше никого не тронули.
Сёдзи легко скользнули в сторону, открывая темный коридор. Привалившись к стене, Аямэ перевела дыхание и двинулась дальше, в комнату матери, надеясь, что найдет ее живой. Не потому, что волновалась, а чтобы убедиться: если выжила она, то наверняка живы все, кто находился в главном доме.
