Даже обессиленной, Аямэ оставалась оммёдзи, которая реагирует на опасность. Она резко отпрянула, стоило отворить сёдзи, ведущие в покои матери, и кайкэн просвистел лишь в паре сун от шеи. В проеме стояла Кику.
Никогда прежде Аямэ не видела ее настолько испуганной. Бледное, лишенное всех красок лицо с полными ужаса глазами. В одной руке она стискивала короткий клинок, неумело направляя его на Аямэ, второй сминала талисман с сикигами и, казалось, не узнавала родную дочь. За ее спиной, тихо всхлипывая, сидели несколько молодых служанок, одна из которых обеими руками сжимала танто.
– Ты… – Голос Кику казался громом в звучавшей повсюду тишине, хотя едва ли был громче шепота. – Почему ты жива?
Аямэ коротко, нервно хохотнула. На мгновение ей показалось, что опасность проявила истинный характер матери, ведь служанки остались в комнате, когда Кику пыталась атаковать вошедшего. Но стоило ей открыть рот, как видение рассеялось, вновь показав мать, которая ни дня не заботилась о собственной дочери.
Облизнув пересохшие губы, Аямэ хрипло выдохнула, только теперь ощущая, что может говорить. Голос казался чужим, но ее это совершенно не волновало.
– В доме никто не пострадал?
– Почему ты жива? – Кику повторила вопрос громче, еще не срываясь на крик, но выглядела близкой к этому.
– Нужно собрать всех…
– Почему ты жива? – Голос матери взвился, режа слух, и Аямэ хотела закрыть уши, но в руках оставалась слабость, ки не текла по телу нормально, а боль в голове усилилась.
– Не знаю! – с трудом прохрипела она ответ. – Я не знаю, почему Хитоси решил…
– Хитоси… – Аямэ не могла не заметить, как потемнело лицо матери, как сузились глаза, а рука крепче сжала кайкэн. – Только с тобой он общался, только тебя слушал, и только ты для него что-то значила. И ты хотела, чтобы все умерли! Лучше бы ты сдохла в том храме!
Когда-то Аямэ думала, что ее не тронут подобные слова матери. Искренне верила, что любые пожелания смерти от Кику пройдут мимо нее, ничего не задев, но сказанное отозвалось внутри острой болью и непониманием.
Она едва не упустила момент, когда Кику, замахнувшись кайкэном, решила атаковать. Увернуться получилось, но острие все равно задело предплечье, оставив на коже длинную неглубокую полосу. Зашипев от боли, Аямэ попятилась, моля богов, чтобы ноги не подкосились в самый неподходящий момент, пока мать с обезумевшим лицом медленно наступала на нее.
– Я знала, что ты принесешь в этот дом несчастье. Как могла подарить везение дочь, что родилась в грозу, от которой погибли несколько человек? Как ты могла вообще выжить холодной ночью в храме? Почему ты выжила, а Рэн погибла? Ты!..
– Довольно!
Холодный, грубый голос Цубасы заставил Кику замолчать и испуганно отступить, возвращаясь в комнату, где прислуга начала рыдать еще отчаяние, видя перед собой ёкая. Побелев от ужаса, мать дрожащей рукой направляла кайкэн на Цубасу, словно нож мог защитить ее от опасности, и недоверчиво качала головой. Губы ее шевелились, повторяя короткое «нет», но из горла не вырвалось ни звука, пока она не перевела умоляющий взгляд на Аямэ.
Аямэ же вдруг отчаянно захотелось рассмеяться. В этом вся Кику – обвинила ее в произошедшем, едва не убила собственными руками, но когда увидела реальную опасность, то попыталась скрыться за спиной дочери. Наверное, она впервые видела ёкая настолько близко, а потому не знала, что делать. Кику могла призвать своих сикигами, могла воспользоваться прикрепленным к поясу омамори, но вместо этого пятилась и смотрела на Аямэ требовательно и в то же время с просьбой.
Цубаса, точно зная, что Кику ничего не сможет ему сделать, легко отвернулся от нее, сосредоточивая внимание на Аямэ. Он не медлил: поднял ее на руки и принялся делиться собственной ки, согревая замерзшее тело. Аямэ даже не догадывалась, насколько холодно ей было, пока не ощутила энергию Цубасы, что начала распространяться внутри, помогая собственной ки пробудиться.
– Так слухи не лгали… ты действительно связалась с ёкаем… с демоном! – Бормотание матери и всхлипы служанок смешались, превратившись в шум, который становился громче, пока не превратился в звон, давящий на Аямэ. Головная боль стала невыносимой, и последним, что она запомнила, проваливаясь в беспамятство, стали проклятия со стороны матери и холодный ответ Цубасы.
Ни разу за последние пятнадцать лет Хитоси не испытывал такого покоя, как в миг, когда отсек отцовской катаной голову Тосиюки. Он не тревожился, его не мучила вина, он не подумал, что поступает неправильно. Наоборот, Хитоси впервые ощутил себя счастливым – он все сделал правильно и наконец мог вдохнуть полной грудью, не обремененный волнениями и необходимостью следовать глупым правилам клана, который давно прогнил изнутри.
