Его окружили. Цубаса вертелся на месте, направляя ки в крылья и обращая их в острые лезвия, но потерявший одного духа Рёта больше не мог позволить себе лишиться еще сикигами. Стоило крыльям оказаться в опасной близости от духа, как тот растворялся в тумане обратного призыва, чтобы вновь появиться на прежнем месте и готовиться к атаке, когда опасность миновала.
«Сражайся не с сикигами, а с тем, кто его призвал». Старое правило, о котором Цубаса не вспоминал долгие годы, всплыло в памяти, и он, взлетев, бросился на Рёту.
Его встретил клинок, а не удаляющаяся спина. Сталь запела, взгляды столкнулись – наполненные ненавистью, гневом, отчаянием и таящейся в глубине надеждой. Цубаса перенес вес на правую руку, удерживая одним танто катану, что вот-вот могла разрубить ему плечо, а левой удобнее перехватил второй клинок.
Рёта понял маневр слишком поздно. Зная, что не успеет отступить, Рёта призвал сикигами, который вгрызся Цубасе в ногу, но он не обратил на духа никакого внимания. Танто в левой руке безошибочно вонзился в грудь Рёты меж ребер, пронзив сердце. Слишком быстрая и слишком безболезненная смерть. Цубаса предпочел бы помучить его подольше, но не намеревался затягивать бой.
Резким движением выдернув танто из груди Рёты, Цубаса небрежно очистил лезвие от крови о собственный хаори и бросился к Аямэ.
Она мирно, безмятежно спала на руках Такуми. Тот выглядел слишком расслабленным для того, кто явно пожертвовал частью сил на исцеление, не удавшееся Цубасе, довольно улыбался и перебирал волосы Аямэ когтистыми пальцами.
Цубаса едва сдержался, чтобы не сломать лису руку.
Выглядела Аямэ хорошо, учитывая, что совсем недавно стояла на пороге смерти. Раны на теле затянулись, лицо больше не походило на белую, отливающую синевой маску, и даже губы слегка порозовели. Грудь ее размеренно вздымалась, и, только окончательно убедившись, что Аямэ действительно в порядке, Цубаса выдохнул. Что бы ему ни говорило чутье, как бы сильно он ни ощущал их связь, он не мог успокоиться, пока собственными глазами не увидел, что она жива.
– А теперь позаботьтесь о ней вы, а я помогу разобраться с оставшимися ёкаями. – Такуми поднялся с колен, бережно придерживая Аямэ, и осторожно передал ее в руки Цубасы, нахохлившегося, как птенец.
Из-за личных тревог он совершенно забыл о боге, беснующемся на свободе. Его помощь вряд ли могла понадобиться – в Накаяме хватало оммёдзи и посланников богов, способных с легкостью управиться даже с настолько серьезным противником. Но чувство неисполненного долга начинало мучить Цубасу. Он поклялся Аматэрасу-сама следовать ее воле неукоснительно, оберегать людей и помогать им, но предпочел личное счастье взамен жизней других.
С Аямэ на руках Цубаса взмыл в воздух, чтобы понять, как долго продлится сражение, нужна ли его помощь, и замер. Битва перенеслась на побережье. Генко-сан и Йосинори-сан повалили бога на землю и готовились очистить его от скверны, а выжившие оммёдзи разбирались с оставшимися ёкаями, бок о бок сражаясь с кицунэ. Но потрясло его не это.
Накаяма расположилась на побережье в тени горы, и раньше город утопал только в лучах заходящего солнца. Но сейчас рассвет поднимался со стороны моря. Солнце всходило с той же стороны, где скрылось прошлым вечером. И, прячась в рассветных лучах, к побережью летело целое облако птиц.
Крепче прижав к груди Аямэ, Цубаса направился к берегу. По левую руку от него догорали останки бога – маслянистая черная масса, от которой тянулся запах гниющих фруктов и болота. Совсем неподалеку разносились звуки сражений, но редкие и быстро смолкающие.
– Она?.. – Йосинори столь тихо подошел к Цубасе, что он вздрогнул, слишком сосредоточенный на приближении птиц – десятков и сотен воронов.
– Жива. – Ответ получился коротким, но устроил Йосинори, который благодарно поклонился и перевел взгляд на небо.
Шелест крыльев и крики воронов становились громче, пока не заглушили остальные звуки. Аямэ беспокойно дернулась и резко распахнула глаза, почти сразу впившись взглядом в Цубасу. Облегчение и вина, отразившиеся на лице, громче слов говорили о переполняющих ее эмоциях, и Цубаса чуть крепче прижал Аямэ к себе, даря безмолвную поддержку, прежде чем опустить Аямэ на песок.
Из тьмы, образованной птицами, вперед вырвался трехлапый ворон, и все, кто находился на берегу, склонились перед ним. Цубаса вторил им, согнувшись в поклоне, но если люди о чем-то тихо переговаривались, взволнованные встречей с богом-посланником, который не пытался их убить, то Цубаса не испытывал ничего. Он предполагал, как закончится встреча для него, – очередным упреком, что не умеет выбирать женщин.
На песок ступил не громадный ворон, а мужчина в возрасте, и хор голосов тут же поприветствовал его:
– Да благословит ваш день Аматэрасу-сама, Ятагарасу-сама!
Он походил на воина. Грубые, острые, словно вырезанные из камня черты лица, цепкий взгляд из-под нахмуренных бровей, поджатые губы. Ятагарасу держал руку на заправленном за пояс мече и осматривал руины Накаямы с недовольством и чем-то похожим на грусть в черных глазах.
