– Я еще порасспрашиваю у богов о смертях оммёдзи. Многого не ожидай, но вдруг кто-то молился о чем-то подозрительном, а ками это запомнил, – произнесла Генко, когда они приблизились к небольшой идзакае[83]. Взгляд ее стал колючим и холодным, и Аямэ невольно посмотрела на питейное заведение, но не увидела ничего необычного – красные флаги да горящий у входа андон[84].
– Что-то случилось? – не смогла подавить она своего любопытства.
– Одной из моих драгоценных помощниц следует преподать урок, – ровно ответила Генко, не отводя глаз от идзакаи, а после повернулась к Аямэ и улыбнулась. – Была рада нашей встрече. И видишь? Наша прогулка все же доставила тебе удовольствие, иначе бы разговор не задался.
Аямэ вспыхнула до кончиков волос. Злость поднялась в ней ревущим потоком и обосновалась в груди, когда тихий и веселый смех Генко, растворившейся в набежавшем тумане, достиг ушей Аямэ.
– Да чтоб тебе никогда в жизни больше не есть данго, проклятая ты лисица!
Двое мужчин, только что вышедших из идзакаи, испуганно попятились на нетвердых ногах от кричащей посреди улицы Аямэ, и в другое время она бы посмеялась над такой реакцией, но сейчас была слишком раздражена. Хотя – и это она признавала – последним замечанием Генко удалось развеять повисшую над ними неловкость.
Уставшая, запыленная, хмурая Аямэ мчалась в Бюро, надеясь, что теплый дом и мягкий футон помогут ей расслабиться и отдохнуть, – день оказался слишком длинным.
Бюро встретило ее уютной тишиной, покоем и опустившейся на мир умиротворяющей тьмой. У конюшни горели три андона, и Аямэ, легко указав путь Стремительной, направила ее в сторону света. Расседлала лошадь, забрала свои вещи и спокойно, хотя внутри все клокотало от раздражения, направилась в свой дом. Мысли о сне пришлось немного отложить – желание смыть с себя грязь перевесило желание отдохнуть.
Обо всем произошедшем все равно не выйдет доложить ранее чем утром: смерть оммёдзи происходила не впервые, чтобы беспокоить наверняка спящего Нобуо-сенсея, да и успешно выполненное задание не требовало немедленного отчета.
В доме стояла заготовленная для умывания вода и легкий ужин – привычный набор, который ожидал ее на случай неожиданного возвращения. Голода Аямэ не ощущала, потому в сторону еды даже не посмотрела, но решительно опустила уставшие руки, под ногтями которых тонкой коркой запеклась кровь, в холодную воду. Раздражение смывалось вместе с пылью, когда Аямэ, не обращая внимания на колющую прохладу, омывала мокрой тканью лицо. Она не первый день знала Генко, но та все равно обладала незавидным талантом выводить Аямэ из душевного равновесия буквально парой слов.
Омамори и оружие она аккуратно сложила на низкий столик, что стоял у входа, – завтра следовало передать талисманы в храм и попросить каннуси или мико отвезти их в Сакаи.
Стянув с себя одежду и осмотрев тело – вдруг пропустила какое ранение, – Аямэ направилась в комнату, игнорируя настойчивый голос в голове, подозрительно похожий на материнский, что не мешало бы надеть что-то поверх нагадзюбана, торопливо накинутого на плечи. Она попросту отмахнулась от этого: даже если кто-то попробует ворваться к ней в дом, что маловероятно, да и сделать это мог только Цубаса, то ничего нового не увидит.
С головой накрывшись одеялом, Аямэ невольно улыбнулась последней мысли. Весь Совет старейшин клана умер бы на месте, узнай они о столь скандальном поведении своей наследницы. Или попробовали бы сместить ее с этой должности, о чем мечтали уже довольно долгое время.
Аямэ усмехнулась, представив перекошенные от ярости и шока лица стариков, и незаметно для себя уснула.
Решение рассказать все утром и не тревожить никого в ночную пору оказалось на удивление верным – Бюро погрузилось в хаос. Нобуо-сенсей больше не скрывал, что оммёдзи стали чаще погибать на заданиях, и это повергло всех в такой ужас, что новость разлетелась во все уголки Бюро со скоростью голодных нуэ.
Дети и младшие ученики смотрели на испуганных и взволнованных старших непонимающе, а чем больше проходило времени, тем больше они перенимали настроение практикующих оммёдзи, и уже к обеду по Бюро то и дело раздавался детский плач, от которого Аямэ каждый раз вздрагивала и желала скрыться. Она понятия не имела, как успокаивать детей, а навязать ей присмотр за учениками пытались почти все в Бюро. Словно надеялись, что в ней вдруг взыграет сокрытое под толщей крови и убийств желание материнства.
Единственным ребенком, кого она принимала, как и прежде, оказался Ясуси. Йосинори уехал в час Дракона[85] – Генко прибыла за ним, чтобы разобраться с еще одним проклятым богом, и Ясуси с самого утра ходил за Аямэ по пятам. В отличие от других детей, он не плакал. И даже когда рыдания раздались совсем рядом, а взрослые принялись обсуждать возможные ужасы, не замечая стоящего рядом Ясуси, он не отреагировал.
Он предпочел наблюдать за происходящим в Бюро и просто семенить за Аямэ, даже когда она направилась к Нобуо-сенсею: он созвал всех оммёдзи на собрание в главном здании.
