Мысль об Ольге Викторовне мучила Полину не оттого, что та была на нее зла, а потому, что учитель вдруг оказался кем-то совсем не тем. Конечно, учителя никогда не понимают учеников, сердятся и ругают, выдумывают невозможные правила и требуют глупостей, ошибаются – и вообще такие, не тонкие, ребята. Но это все потому, что они взрослые, считала Полина, усталые, измученные опытом и ответственностью, начисто позабывшие себя молодых, а в общем надежные люди. Но если придет настоящее зло – учитель всегда встанет рядом. Такова их природа.
Ольга Викторовна же вдруг повела себя как подлец. Безо всякого педагогического смысла она фактически истязала Полину на костре не хуже садистов-инквизиторов. Для Полины не было преступления гаже подлости. За это она не просто ненавидела – презирала. Впервые в жизни Полина позволила себе почувствовать учителя сверстником, и пьедестал был разрушен в одну ночь, единственным словом. Учитель перестал быть опорой: он оказался абсолютно таким же, как все.
Как примирить новые знания с усвоенной раз и навсегда ролью хорошей ученицы, Полина не понимала. Но знала наверняка, что больше никогда не сможет доверять классной руководительнице и – увы – по-прежнему любить уроки истории.
Как теперь вести себя с остальными учителями, она тоже никак не могла решить, отчего и медлила выходить в такой манящий день.
Но работа ждала. И Полина нехотя полезла из спальника.
Тут она наконец заметила, что Верочки не просто не было – ее не было уже давно: спальник был тщательно сложен, и вчерашняя одежда аккуратной стопкой лежала в углу. Она прислушалась: ни перестука топоров, ни переклички голосов снаружи. Полина сунула руку в подушку и вытащила электронные наручные часы без ремешка, которые достались ей от мамы и служили девочкам будильником, – они показывали чудовищное время! Вот почему солнце было таким теплым!
Путаясь в спальнике и не попадая в шорты, Полина принялась скакать по пенкам, одеваясь.
Снаружи над палатками висела безмятежность. К деревьям вернулись птицы и голосили на все лады – лагерь обезлюдел. Далеко на кухне у стола возился дежурный Кость, подле него дымил костер, разожженный для приготовления обеда.
Не чуя солнца, холодными непослушными пальцами Полина ковырялась в кедах, которые, конечно, опять забыла убрать на ночь.
У щеки зашуршал целлофановый пакет.
Полина отпрянула: над ней нависала улыбка Матери, сияющего, как мытый огурец. Кулак его светился белизной настоящего бинта и одновременно убедительно зеленел зеленкой. В пакете болтались сандвичи из галет с маслом и повидлом.
– Наташка просила тебя не будить.
– Давно все ушли? – спросила Полина торопливо, вскакивая на ноги, по которым от мокрых холодных кед до самых шорт бегали мурашки.
– Только что. Завтрак закончился. Возьми вот.
Он сунул пакет с галетами Полине в руку.
– Кофе мы тебе тоже припрятали… Но ты, наверное, уже не успеешь. Заходи потом к нам в Пентаграмму, если что – не бросим, накормим.
– Спасибо огромное! – Полина от души тряхнула здоровую руку Матери, сунула в карман пакет и побежала догонять остальных. У большого костра на ходу подхватила с пенька брошенные кем-то рабочие перчатки и напоследок обернулась на лагерь. «Пока здесь живут и работают хорошие, искренние люди, это место все равно будет Домом», – с благодарностью сразу ко всем и ни к кому в отдельности подумала она и влетела в лес.
Ольга Викторовна, ставшая причиной и опоздания, и слез, и всех этих треволнений, тем временем преспокойно сидела на большом пне у реки, в рассеянном ожидании помахивая свежей еловой лапой.
Полина подумала вначале, что это по ее душу историчка приберегла ветку побольней, и притормозила в последних кустах перед отмелью.
Историчка еще поболтала ногами, помахала веткой перед лицом – и бросила ее в реку. Конечно, до воды та не долетела, потому что – со спины это было хорошо видно – размах у нее был никудышный. «Ник Нику, физруку, работать тут и работать», – не без злорадства подумала Полина. Но тут историчка совершила нечто такое, отчего девочка предпочла бы умереть на месте, но ни за что не выходить из кустов. Учительница вытащила из кармана мятую пачку, небрежно глянула по сторонам – и закурила!
«Выйти бы сейчас и сказать: “Здрасьте, Ольга Викторовна! Извините за опоздание!”», – размечталась Полина. Но она отлично знала, что не только не выйдет, но даже никому и никогда не сможет рассказать о том, что увидела. Потому что Полина не умела быть подлецом.
А Ольга Викторовна вдруг тяжело-тяжело вздохнула. И совершила еще один невозможный для учителя поступок: она заплакала. Тоненько, как девчонка. Не сдерживаясь и не стыдясь. И стряхивала слезы и пепел в немой великодушный песок.
Полина на цыпочках отошла от куста и сколь возможно бесшумно побежала к раскопу лесом, в обход. Ей показалось, что она вдруг повзрослела на целую Ольгу Викторовну и переросла ее – потому что в ее жалости не было ни презрения, ни фальши.