Это был целый неявный мир запахов и ощущений. Древний, первобытный, самодостаточный и такой далекий от городского, что Полине хватало нескольких дней, чтобы разувериться в существовании магистралей, машин, громоздких домов из бетона, горячей воды, льющейся безо всяких усилий с твоей стороны из водопроводного крана, телевизоров, телефонов… Возвращаясь из лагеря шумным школьным «икарусом», в первые минуты, пока пригородная трасса потихоньку превращалась в городской проспект, Полина чувствовала себя инопланетянином на экскурсии. Необходимо было прожить несколько дней в тесноте квартиры, чтобы сжиться опять с этой искусственной средой: рано со скуки ложиться спать и дрыхнуть до конца лета, пока не опухнешь, не гонять несуществующих комаров, носить тесную чистую одежду, поминутно мыть руки. Трудно было вместо песен Большого Костра, Вечернего Дела и разных других, не менее важных, дел до одурения резаться с соседками в карты на лавочке у подъезда или таскаться с сестрой в парк аттракционов. Тяжело было отвыкать от Верочки, сопящей под боком, от Ташки, ото всех-всех, даже от старшаков, от неусыпного взора Ольги Викторовны, из-под которого бывало так здорово улизнуть. Не чувствовать себя больше взрослой… И не курить при папе.
Полина встрепенулась, когда Ташка вдруг ни с того ни с сего заговорила про кино. Точнее, про сериал.
– Помнишь, какой сегодня день недели? – спросила она издалека.
– Пятница… Кажется, – ответила Полина, наслаждаясь возможностью не помнить такой ерунды.
– Воскресенье! – Ташка неодобрительно покачала головой. – А ты помнишь, что идет по воскресеньям?
Полина не сразу поняла слово «идет», а когда поняла – встревожилась. От мыслей о городской суете среди важной зеленой лени у нее засосало под ложечкой, а в воздухе вместо свежей распаренной сосны пахнуло ветхостью библиотеки. Она даже обернулась, чтобы удостовериться, что все на месте и что лето – все еще лето.
Ташка поджала губы.
– Сегодня последняя серия «Секретных материалов». Пожалуйста, соберись! Мы пропускаем эпохальное событие!
Полина попыталась собраться, даже прикрыла глаза. Но хоть убей, эпохальность последней серии от нее ускользала. Солнце с готовностью развлекало ее радужными разводами под веками, щекотало в носу. И совсем не вязалось с мистическим светом экрана во время титров: «The X-files: Truth is out there…» – и эта атмосферная музыка на синтезаторе… Полина подбирала ее как-то на обычном пианино, но это все было не то, потому что атмосферу создавали спецэффекты. Полина вообще не любила такую музыку, где мастерство не имело значения… Она поморщилась, поскорее открыла глаза и беспомощно посмотрела на подругу. Ташка следила за ней, машинально сгоняя былинкой с носков неутомимых муравьев.
– Таша, я ничего не могу придумать! – призналась, наконец, Полина.
Ташка с досадой топнула на муравьев ногой.
– Нам надо найти телевизор, – упрямо сказала она.
Полина задумалась, но не слишком старательно.
– Давай сходим к студентам?
Ташка только фыркнула. Обе на время замолчали, и тишину тут же заполнили гомон раскопа, перестук лопат и вкрадчивый голос леса.
Это был их ритуал, глупый, но отчего-то прижившийся еще год назад – ходить друг к другу в гости и бояться под «Секретные материалы». Обычно они с Верочкой приходили к Ташке, потому что тетя Люба часто работала в ночь. Идти домой после всей этой чертовщины было так страшно, что ни Верочка, ни Полина ни за что не признались бы, отчего вдруг так крепко сцеплялись их руки и так ускорялись шаги. Потом Верочка сворачивала к себе, а Полина, выждав, пока хлопнет дверь подъезда, стрелой пролетала во тьме квартал. Фонари, как всегда, не горели, и эти последние сотни метров стоили ей запоздалой дрожи в коленках уже тогда, когда она наконец оказывалась по ту сторону входной двери. В узкой полутемной прихожей слабо горел, дожидаясь ее, ночник, а папа с сестрой уже спали.
Полина, по правде говоря, не любила такие встряски, но Ташке бывало грустно одной. Кроме того, страх сближал их, а тети-Любины оладьи с медом, тоннами поедаемые в абсолютном молчании и темноте посреди ковра, казались самыми вкусными на свете.
Ташка тоже ни за что бы не призналась, как ей будет одиноко теперь, когда бояться станет нечего и не с кем.
Выбора не оставалось: надо были идти к леммингам. Кроме того, у Полины было припасено для них то самое Дело, о котором она впопыхах чуть не забыла.
– Вот, – неожиданно сказала Соня, сдернула с планшета листок и протянула им с Ташкой. Пахнуло миндалем чернил. Посреди слепяще-белого листа плотно синела черепаха, флегматично выглядывающая из-под трухлявого пня, поросшего грибами. Полина вскинула голову – но успела только услышать шорох, удаляющийся по хвое и листьям прочь, к реке. Она с изумлением поглядела на Соню.
– Европейская болотная черепаха, – невозмутимо пояснила та. – Их тут полно.
– А-а… Ты когда ходила к студентам рисовать находки, случайно не заметила у Юрия Николаевича телевизора? – спросила с надеждой Полина.
Соня уставилась на нее в недоумении: она не слышала ни единого слова из их с Ташкой разговора.