Солнце сквозило отовсюду, плясало бликами на палой хвое и шишках, согретых кедах, пускало зайчики в глаза. «Сегодня случится что-то очень хорошее!» – на бегу подумала Полина. Ей уже давно не бежалось так легко.
Раскоп открывался из леса не сразу, он залег за пригорком, и при приближении первым делом слышались голоса и хруст штыковых лопат, с размаху взрезающих землю, звякала сталь – в этом году грунт был особенно скверным, каменистым, копать его было невесело, и работа шла медленно.
Девчонок не ставили на лопату. Одна только близняшка Смертина, то есть именно Смерть, навсегда вытребовала себе это право, на спор обогнав в прошлом году задиру Артамона. Тот, конечно, ныл потом, что выбил плечо на баскетболе и оттого копал не в полную силу. Но Артамону не верили: Смерть в лагере любили больше.
Остальные девчонки сидели в перчатках в отвале и перебирали суглинок, выискивая находки среди слежалых комьев, мергеля и камней.
Находки этого года нисколько не вознаграждали труды: ни щербатых бусин, согретых теплом загорелых доисторических шей, ни тлеющих зеленью бронзовых наконечников, ни затейливых пряжек – одни бесформенные кусочки жженой глины, которые еще ни разу не сложились во что-то, хоть сколько-нибудь похожее на горшок.
Находки тут же мылись и просушивались на газетах, поэтому следом за голосами из-за пригорка являлись первые труженики тыла – девочки с тазиками, сидящие позади отвала. Сегодня за чистоту отвечали девятиклашки, и Полину встретили Ташка с Соней, Ташкиной медлительной соседкой по парте, которая виртуозно рисовала шариковой ручкой. Юрий Николаевич, археолог, даже просил ее иногда зарисовать что-нибудь для науки – наконечник или оформленный кремешок. Получалось точно как на гравюре. Она и теперь сидела, готовая к беседе с музами, с планшетом на согнутых домиком коленках. Соню хвалили и прочили карьеру иллюстратора, но она упрямо стремилась в технологический институт на кафедру технологии молока и молочных продуктов.
– Привет, привет! – шепотом прокричала Полина, взбираясь на холм. Ташка яростно замахала ей, оглядываясь. Полина пригнулась.
За девчонками вставали отвалы. Вот уже засияли на их бурых склонах фигуры в разноцветных рубашках, всей спиной и плечами отражая наяривающее на просторе солнце. Запестрели бейсболки, панамки. Кто-то сидел, подложив под колени пенку, кто-то на корточках или прямо так, на земле. Двое стояли неожиданно в шляпах. Полина тихо ойкнула и присела, узнав Двух Татьян – русичку и биологичку.
Ползком она подобралась к Ташке и плюхнулась рядом на коленки. С надеждой заглянула в таз – но бусин там так и не появилось, а болтался на дне под сверкающей гладью воды одинокий белый кремневый вкладыш.
– Пасут нас, – вполголоса сказала Ташка, мотнув головой в сторону отвалов. – Ольга Викторовна заболела.
Полина рассеянно кивнула. Она с жалостью вспомнила поникшую спину на пне, отлично понимая, как можно болеть без насморка и температуры.
– Верочка в отвале? – спросила она потихоньку. Ташка кивнула.
– Рустик накопал ей самых красивых камней!
Обе шепотом засмеялись.
– Посижу пока с вами, – прошептала Полина, – а потом проберусь к Верочке – не отнимать же у вас последнее! – Она кивнула на тазик.
Полина отложила прихваченные в лагере перчатки и вытащила из кармана пакет с галетами. Они, конечно, уже раскрошились на тысячу маленьких бутербродиков.
– Димка с Серегой собрали на завтрак, – улыбнулась она с чувством. – Будете?
Ташка мотнула головой, а Соня ничего не ответила: солнце полыхало на ее светлой макушке и белом листе, а она педантично наносила на него ручкой какую-то быль, растущую впереди – то ли сосну, то ли куст, – Полина не увидела ничего, кроме ветхого пня, но с уважением отстранилась, освобождая творчеству путь, и принялась за галеты.
Лес и впрямь глядел вдохновенно. За спинами людей он продолжал жить своей жизнью, только затаился. Так же звучали в нем дикие трели и иной раз шустрой тенью проносилась бесшумная птица, кто-то шуршал, торопясь по своим делам, кто-то притворялся немым и невидимым и вдруг оживал позади только что прошедшего человека. Глядя на заросли опушки, Полина и сама верила, что там, в глубине, вполне могут водиться койоты. И хотя солнце насквозь пронизывало жидкие сосновые кроны, достаточно было совсем немного сойти с тропы, чтобы очутиться в тенистой смолистой тишине, где стволы источают эфир, земля плодит землянику и милосердные листья берегут от ожогов тонкокожие шляпки грибов.