– Нужен кто-то, кого эта тетя Клава хорошо знает, – задумчиво проговорил Мать, машинально вылепливая кубики из хлебного мякиша. – Кто-то, кто сможет за нас поручиться.
– Нас? – обрадовалась Полина, отрываясь от кружек.
– Поручиться? – скептически уточнила Ташка.
Лемминги как по команде повернулись к Кривому и уставились на него поверх вновь недоеденного салата так пристально, что тот даже прянул и закрылся руками, как в домике.
– Не-не-не! – категорически запротестовал он.
– Да-да-да! – подзадорил его Кость. – У тебя же там неограниченный кредит доверия!
– Эта тетя тает от твоих защитных штанов! – ухмыльнулся вслед за ним Белый и отправил огурец в рот.
Полина слушала, и брови ее против воли ползли вверх вместе с уголками губ: ай да лемминги! Как они обжились тут за четыре дня!
«Тетя Клава» тоже тревожила ее воображение: в одну минуту из дородной, стиснутой фартуком наподобие снеговика полинявшей блондинки в летах превратилась она у Полины в бойкую смешливую брюнетку с привычной семечкой в зубах, все еще округлую, но уже двадцатью годами моложе.
С любопытством разглядывала она Кривого – Полина, кажется, впервые видела человека, способного покорять зрелых женщин одними штанами! Под натиском всеобщих взглядов Кривой сдался.
– Ну хорошо, хорошо! Но только, чур, идем все вместе!
И, отбиваясь от слишком горячих одобрительных хлопков, добавил негромко:
– Боюсь я ее, если честно, эту вашу неравнодушную тетю…
Сериал начинался только после отбоя, но магазин, по сведениям леммингов, закрывался раньше, поэтому решено было идти в деревню сразу после ужина, то есть сразу же после семи.
– Правда, он может закрыться до этого, – заметил Кривой, имевший деревенского в прошлом деда. – В деревне культурную жизнь отрубает вместе со светом.
– А дальше начинается бескультурная? – съехидничал Белый, хрустя очередным огурцом.
– Еще какая! – ухмыльнулся Кривой.
Чтоб сэкономить время, посуду и прочие пустяки хотели было делегировать Милке, но кто-то резонно заметил, что уйти живьем от лютой в своем любопытстве Козы не удастся, да и нечестно это – бросать ее в лагере отдуваться за всех. Тут же на кухне было принято решение о разделении труда: дееспособные Кость, Кривой, Белый, Ташка, Полина и Верочка вымоют по кастрюле плюс сковороду и мелочь, а недееспособный Мать уберет тем временем со стола.
– И уберешь как положено! – Кость многозначительно погрозил пальцем, вставая с лавки, имея в виду, конечно, пополнение их личных, леммингских, запасов за счет кухни.
– Не маленький! – огрызнулся разжалованный в инвалиды Мать.
– С собой в рюкзак – только свитер и сухие носки! – раскомандовался Кость, глядя на сидящих сверху вниз.
– Зачем носки? – поинтересовалась Полина, прервав медитацию Матери над хлебными кубиками, которых тот, увлекшись, налепил целую башню. Путь в деревню виделся ей до сих пор вполне сухопутным.
– Переодеться после брода, – пожал плечами Кость.
– Так вот почему у вас всегда с собой носки! – воскликнула она. Странное содержимое леммингских рюкзаков, поразившее ее прошлой ночью, наконец прояснилось.
Вообще, у Полины родилось ощущение, что мешки эти – продолжение леммингов: не было случая, чтобы она встретила девятиклашку с пустой спиной. Рюкзаки болтались у них на плечах, когда те утром шествовали в раскоп с лопатой наперевес, прыгали по спине, когда они куда-нибудь бежали, жарились на песке, если купались. Даже теперь, на кухне, рюкзаки безвольно дремали, в ожидании повиснув на лямках на краешке скамьи. Они были расшиты бессмысленными кожаными заплатками, расписаны текстами песен, увешаны значками и булавками и больше походили на раковины, обжитые какими-то неугомонными улитками, чем на туристический инвентарь.
При упоминании рюкзаков Кость зашипел на Полину:
– Тс-с-с!
И произнес назидательно:
– Настоящему леммингу запасные носки пригодятся всегда!
– И зеленка! – подхватила Полина.
– И зеленка! – согласился Кость. – Кроме этих трех вещей ничего не брать!
– А чем мы будем отдариваться за телевизор? – возмутился Кривой. – Вы что, серьезно думаете, что мне минералку за красивые глаза дают? Я, между прочим, плачу за нее обычными нормальными деньгами, как все!
– За красивые штаны, – поправил Белый и выбросил огуречную попку в кусты. Лемминги прыснули.
– А чего тут думать? Ты положишь руку на прилавок и накроешь ее ладонь своей… – начал, закатив глаза, Мать. «Тетя Клава» в воображении ошарашенной Полины немедленно приосанилась, похудела на глазах и помолодела еще лет на десять.
Но Кривой не смутился: как видно, шутки про «тетю Клаву» были дежурными. Не глядя, он сунул Матери под нос фак и укоризненно покачал головой.
– Такой большой мальчик, и такой идиот! Сразу видно инвалида…
Инвалид молча впился зубами в оттопыренный палец.
Собрание кончилось потасовкой и дружным гоготом, который пересыпался шутками отнюдь не интеллектуального содержания.