«Мальчишки», – фыркнула про себя Полина, покидая поле боя, и покачала головой, но решила про себя мириться с дуракавалянием леммингов, как с оборотной стороной гениальности, хотя это и было непросто. Вот уже много лет – почти три, с тех пор, как она стала обращать на это внимание, – Полина никак не могла взять в толк: отчего все мальчишки обязательно порют чушь? Творят невозможную ерунду? Способны часами заниматься глупостями с невероятной серьезностью? Но стоит спросить их об этом, как они тут же теряют всякую способность соображать и вместо ответа принимаются ржать или корчить из себя идиотов!
Как в леммингах, например, уживается такая фантастическая хозяйственность, преданность, находчивость, смелость, ум – и койоты? Или вот – «тетя Клава»?.. Можно было бы подумать, что они еще просто дети. Но ведь это почти не зависит от возраста! Вон Пашка – взрослый, а иной раз как младенец: то орет петухом, то выдумывает дурацкие прозвища… Неужели же не существует мальчишек, способных смотреть на вещи хоть сколько-нибудь серьезно, с уважением к жизни? Может, хотя бы Кузнечик?
Полина испытующе глянула на Кузнечика, который увязался с ними проводить Верочку до палатки и теперь забавно переступал своими длинными конечностями по вытоптанной сухой траве, стараясь идти с ней в ногу. Но Кузнечик, как ни странно, думал о том же.
– Они всегда такие – эти Мать, Кривой и прочие? – спросил он.
– Какие? – вспыхнула Полина. Она мигом забыла, что только что ругала их про себя дураками.
– Безбашенные, – миролюбиво улыбнулся Кузнечик. – Рисковые. Готовые на любое преступление! Ведь нам запрещено уходить из лагеря, – он подмигнул, – даже за телевизором!
Полина невольно усмехнулась, подумав снова, что Кузнечик, конечно, обычный насмешливый мальчишка, но из той редкой породы насмешников, на которых невозможно сердиться по-настоящему. Она ответственно попыталась собрать воедино и взвесить все, что успела надумать о леммингах, – как будто лично поручилась за каждого из них.
– Они самые надежные из всех, кого я знаю, – сказала она наконец.
«А еще, кажется, единственные в лагере, кому просто каждую минуту интересно жить», – додумала Полина про себя и взглянула на Верочку: поняла ли? Верочка улыбнулась ей, как и всегда, глазами, и еле заметно кивнула.
Деревня, как чулан на замке, была для школьников недоступна, таинственна и вожделенна. Даже в школьном «Инструктаже по технике безопасности», подпись под которым была обязательна, как кровь под закладной на душу, синим по желтому было прописано, что участники экспедиции не должны покидать лагерь по собственной инициативе и «вступать в контакты с местным населением».
«Местным населением» у учителей звались какие-то инопланетяне, грубые, вечно пьяные и злые. Они дрались, воровали, насиловали школьниц – и не имели, очевидно, никакого отношения к тем деревенским парням, которые по вечерам толпами шастали в студенческий лагерь с молчаливого одобрения Юрия Николаевича. Тот даже лекции им, говорят, читал – и не о вреде курения, как наверняка сделала бы Ольга Викторовна, а об энеолите Подонья. И те, говорят, ничего, слушали…
Полина хоть и подписывала «Инструктаж» вместе с остальными, втайне считала его еще одним орудием Дисциплины и про себя восхищалась Юрием Николаевичем. От их предприятия она не ждала никаких особенных приключений. Ей только было ужасно интересно: если им встретятся те самые местные – какими они будут? Такими же, как, например, лемминги, или все-таки нет? Можно ли им доверять, иметь с ними дело? Потому что если подружиться с кем-нибудь в деревне – сколько новых соблазнительных мест и занятий можно найти!
Ведь именно за деревней, в ивняке стоит пруд такой глубины, что, студенты рассказывали, там однажды утонула корова! И будто бы самый глубокий омут в нем находится между двух корней, и точно попасть в него можно только с дерева. Говорили, там даже тарзанка повешена, чтобы нырять в этот омут с ивы. Ух! Полина бы обязательно нырнула! До самого дна! Их собственная речушка, где мылась посуда, а заодно и весь лагерь, в самом глубоком месте была ей по плечи – то есть голову вымыть можно, а понырять всласть – никак. И хотя студенты несколько раз собирались устроить там тарзанку, смысла в ней не было никакого.
Еще по слухам в деревне была скала. Ну, скала – не скала, а высокий меловой холм, из подножья которого вытекал подземный ручей. Юрий Николаевич в начале экспедиции рассказывал им, что на всем этом месте раньше залегал ледник, и внутри от него остались пустоты, по которым текут иной раз подземные реки, и что здесь могут быть родники и даже пещеры.
Но там, где раскинули лагерь школьники, пустот не было: везде залегал один песок. Деревня располагалась выше, и вот там-то можно было не только выкупаться в роднике, который, конечно, сразу же признали святым и окопали для целительных целей, но и поискать пещеры! А к пещерам Полина питала особую слабость – как и к древним развалинам, заброшенным городам и вообще любым таинственным и безлюдным местам.