– Он. И вот. Как-то вечером эта собака изловчилась, и сожрала поводок. Новый, кожаный! Это, чтобы вы понимали степень ее злокозненности. И к нам! Бежит и визжит как резаная. А я как раз прыгать собираюсь с самого верха – моя очередь. Я только краем глаза увидеть успел, как что-то вкатывается на горку. Уже в полете практически. Она даже не добежала, падла, до верха, такая разъяренная была. Глядь – я качусь. А я чего-то вдруг решил не спрыгнуть, а скатиться. Бревнышком, знаете? Так мне быстрее показалось, что ли.
– Да не быстрее, конечно: то ты в свободном полете, а то об землю трешься. Просто бревном круче! Я тоже всегда бревнышком катился…
– Ну, черт его знает! Пусть! Так эта стерва пристроилась рядом – и жевала меня до самого низа! Пока ее Блин не поймал. А я даже остановиться не могу – верчусь по инерции, то один бок подставлю, то другой! И ору!
Девчонки ахнули и зажали руками рты. А Полине даже захотелось погладить Белого по голове, хотя внутренний голос подсказывал ей, что болонки этой, скорее всего, давно уже нет в живых.
– Ну и подрала же она меня! В травмпункте шили. Даже боли не помню – такая злость у меня на эту шавку была! До сих пор собак терпеть не могу… – заключил Белый и задрал футболку – продемонстрировать доказательства.
– Кошмар! – искренне восхитилась Полина, вглядываясь вместе с Соней, Козой и Ташкой в длинные шрамы, похожие на рыбьи позвонки, хоть они и были едва заметны в неверном свете. – Тебя, наверное, закололи потом всякими антибиотиками?
Белый опустил майку и кивнул:
– Хотели еще и от бешенства прививать, но Блин поклялся, что болонка не больная – просто дура.
Они прошли первый перекресток по обочине и свернули влево. Тут свет от фонаря кончился, и стало совершенно ясно, что солнце уже закатилось и что обратно им придется идти в темноте.
– А у меня в детстве был сенбернар, в Мурманске, – неожиданно заговорил Рустик, и Полина пристроилась к ним с Верочкой – послушать. Потому что, хоть после ручья Кузнечик и не казался ей больше таким уж отличным парнем, Полина не любила плохо думать о людях. Она хотела дать ему второй шанс.
– Ты из Мурманска? – недоверчиво переспросил Белый.
– Да.
– Из самого города? – уточнил Кривой.
– Ну да.
– На Териберке был? – спросил Мать.
– Был.
– А видел северное сияние?
Рустик добродушно фыркнул.
– Сколько угодно! Только его и в Мурманске можно посмотреть, не обязательно куда-то ехать. Просто, когда фонари горят, не так хорошо видно.
– Ну да, ну да… – покивали все.
– А очень там холодно? При каком минусе закрывают школы? – не унимался Мать. Он обогнал леммингов и шел теперь рядом с Кузнечиком, преданно заглядывая в глаза.
Рустик с готовностью уставился в остывающее небо, припоминая. Он ничуть не обиделся, что его перебили.
– Ну, началку и при минус двадцати, если с ветром. У нас же еще и море… А если нормальная погода…
– «Нормальная погода» – минус двадцать! – восхитился Мать.
– …то до минус двадцати пяти учимся. А старшеклассники – десятый там, одиннадцатый – до минус тридцати.
Все с благоговением присвистнули. Даже Пестель. Полина невольно улыбнулась, довольная Рустиком.
– А как вы учитесь, когда полярная ночь? Ведь ни хрена же не видно! Встаешь – темно, ложишься – темно… – забеспокоился Кривой.
– Как вы вообще выживаете всю полярную ночь?! – воскликнул Белый. – Пьете?
Рустик рассмеялся.
– Еще спроси, как мы спим в полярный день!
Все подхватили, что и полярный день, конечно, не сахар. А Полина скрепя сердце решила со вздохом, что лучшей пары, чем такой Кузнечик, для Верочки не найти.
Спустя квартал от поворота лемминги вдруг встали. На углу темнел необычный дом – больше прочих и без забора, зато с двумя высокими крылечками. С одной стороны над укрытыми тенью порожками тонула в разреженных сумерках вывеска «Почта». На двери фирменного синего цвета висел фирменный ржавый замок. Миновав ее, компания добралась до такого же точно крылечка с другого торца. Здесь ступени упирались в зеленую дверь, тоже очевидно закрытую, только изнутри. Никаких опознавательных знаков кругом крыльца тоже не было, но по косвенным признакам (стоптанному дочиста кафелю на порожках, въевшемуся запаху бывшей еды и прошлого пива) было легко догадаться, что они достигли цели: перед ними, предусмотрительно запертый на ночь, высился Магазин.
Кривой взбежал по лестнице и подергал железную ручку.
– Остыла… – трагически произнес он. Остальные досадливо нахмурились.
– Тут написано «с десяти до восемнадцати». Вон, мелом, – кивнул на стену дальнозоркий Рустик.
– То есть всё зря? – Ташка уперла руки в боки.
«Не зря, – возразила про себя Полина. – Так здорово шли! И в кармане еще целый путь назад!»
– Ну что вы встали! – раздраженно крикнул Кость. – Ничего еще не ясно! Надо посмотреть: может, свет где-нибудь горит.
Он шагнул под стену и скрылся за углом. Через секунду крикнул:
– Сюда! Одно окошко светится!
Полина бросилась за ним.
Задняя стена дома глядела в чахлый палисадник двумя зарешеченными окнами. Оба были завешены выгоревшими жалюзи. Сквозь ламели одного, как сквозь веки, пробивался приглушенный свет.