– Отбоя не будет, – заторопилась Полина. – Наше Вечернее Дело выпадает на Последнюю Ночь – Ночь Без Отбоя.
Русичка посмотрела на биологичку, потом на их бутафорского монарха, вздохнула и объявила, наконец, свое решение:
– Ну хорошо. У вас еще неделя. Если ничего лучше не придумаете… Но до тех пор, чтобы из лагеря по ночам – ни ногой! С этого дня мы с Татьяной Владимировной будем присматривать за твоей палаткой особо!
Полина покладисто кивнула, тут же соображая, как завтра после отбоя выбраться в лес, ибо именно с ночью теперь были связаны все ее чаяния: ведь для Тропы необходимы были лемминги, а лемминги, как известно, животные ночные.
Все утро следующего дня в раскопе Полина, чтобы не привлекать внимания Двух Татьян, как четвероногая тень, металась от копачей в раскопе к девчонкам на отвале и назад. Она успела поговорить со Смертью, октябренком Мишаней, романтичным Борисом с новой фенечкой в волосах и Грибом. Аришка с Мариной дежурили по кухне, но Смерть обещала им все передать слово в слово – сказать, что она была заинтригована, значило бы ничего не сказать: близняшка была в восторге от возможности всласть погреметь своими цепями в непроглядном ночном лесу.
Таким образом, все десятиклашки были предуведомлены и согласны. Все – за исключением Гуся и Артамона: Полина хорошо помнила злополучный Большой Костер. Впрочем, она бы и без Костра ни за что не согласилась иметь с ними дело. Однажды она застукала Артамона за кляузничеством: он рассказывал Колдунье, в чьи разноцветные глаза они оба с Гусем были тогда неистово влюблены, что Гусь, его ближайший соратник по пакостям, сосед по парте и друг с самого малого детства, небрежен с исподним и редко меняет носки. Тогда Колдунья Ника влепила Артамону волшебную плюху и обозвала гнильем. В тот момент Полина не могла с ней не согласиться и мысленно пожалела Гуся.
Отрезвление от всякой жалости произошло на следующий день, когда на той же подлости попался сам Гусь: он со смехом изображал Колдунье, как Артамон ест козявки из носа. На этот раз Ника пожадничала затрещину, а просто подозвала Артамона и передала им обоим лестные отзывы друг друга. Тем любовь и кончилась. А крепкая предательская дружба, как ни возмутительно, осталась.
Вот и теперь они что-то подозревали и несколько раз сообща как бы случайно подкапывались к Полине поближе, чтобы за стуком лопат незаметно подслушать то, что намеренно скрывалось от их ушей. Но эти несложные хитрости всякий раз бывали замечены и своевременно пресекались.
Леммингов, как и следовало ожидать, долго упрашивать не пришлось.
– У меня есть волчий вой на кассете! – воскликнул Кривой. – В одной песне. Вечером дам послушать – уши стынут!
– Не стынут, а вянут! – заржал Белый. – А у меня есть длинный балахон. Черный, как у монаха, с капюшоном!
На Полинин вопрос, откуда он, Белый уклончиво ответил, что «взял на всякий случай».
– Из дома?
– Конечно!
Зачем у Белого дома водятся такие балахоны, Полина спросить не рискнула.
– Я знаю, где должна быть Тропа! – воодушевился Кость. – После отбоя покажу. Там кусты – м-м-м!.. Жуть!
– А я буду оборотнем! – объявил Мать и загадочно подмигнул. – У меня есть к этому способности!
Верочка, которая была специально разбужена раньше на пятнадцать минут, чтобы первой выслушать Полинину идею («Только ты сразу скажи – бред или не бред!»), ползала по отвалу за ней следом и в нужных местах пламенной речи талантливо изображала покойников и скелетов.
Так они добрались до последнего, верхнего, квадрата, который копали старшаки. Пашка, который, как хвасталась когда-то Ташка, действительно копал как заведенный. Глядя, как бугрится его трудовая спина, Полина не удержалась и фыркнула: и во что тут можно было влюбиться? Гора извилин – и все не про мозг!
Пашка заметил ее из ямы и, когда девчонки уже заторопились обратно, изловчился и ухватил за ногу. Полина вскрикнула и инстинктивно лягнула Пашку куда попало. Тот сделал вид, что она промазала, и спросил развязно:
– Это что за пантомимы на четвереньках? Вечернее Дело, что ли?
– Дело, да не твое! – осадила его Полина, мигом припомнила и «девочку-героина», и пьяную Ташку, и свой конфуз в их с Вовкой палатке, и что он говорил о том, как она поет, – и вспыхнула до корней волос.
– Ну-ну… – Пашка осклабился, но понизил голос. – Только если ты будешь продолжать в том же духе, о твоей Тропе, – (Полина вздрогнула), – скоро будет знать весь лагерь.
– И что? – спросила она вызывающе.
– Некому будет через нее ходить!
– С чего бы?
– С того, что все будут в ней участвовать!
Полина запоздало оглянулась: с разных сторон ей одновременно втайне друг от друга замигали чуть ли не все копачи. По всему выходило, что идти по тропе придется теперь одним студентам. Ну или учителям… Полина схватилась за голову.
Время полетело стрелой, как случается с ним всегда, когда ты по-настоящему занят. И хотя иной раз к вечеру Полине казалось, что она прожила целую неделю, ночь все-таки наступала, а утром выяснялось, что уже – ого-го! – целый понедельник (вторник, среда, четверг – нужное подчеркнуть).