Задавая этот нелепый вопрос, Федор выглядел уморительно до слез: толстый, красный, надутый и растерянный одновременно, отчаянный, как маленький красный петух на картине Карлсона. Полине стоило огромных трудов не расхохотаться. Но она не удостоила его даже ответом, а вместо этого аккуратно потеснила упитанного борца за свой рацион и обстоятельно разместила себя в палатке: вытянула ноги, стряхнула дождинки, подтянула носки, поправила волосы… Ташка с Верочкой благоразумно не вмешивались, но держали руки наготове. Федор наблюдал исподлобья.
– Ну? – спросила она наконец чрезвычайно серьезно.
– Что – ну? – не понял Федор.
– «Ну» – это что ты нам принес? – спокойно пояснила Полина. – К нам всегда приходят на чай с конфетами или хотя бы с шоколадкой. А что есть у тебя?
Федор хотел взбунтоваться.
– Не нужен мне ваш вонючий чай!
Но спорить с Полиной было трудновато: у нее за плечами была целая младшая сестра, чемпион по зловредности среди юниоров.
– Не наш, а твой, – возразила Полина. – Это у тебя чай вонючий. А мы сейчас будем пить чай Офигенный. К тому же с конфетами. А ты пойдешь домой…
– Не пойду! – что есть силы опять заорал Федор.
– …и не будешь пить с нами наш Офигенный чай, – закончила Полина, делая ударение на «не будешь».
– А вот и буду! Буду!!! – из духа противоречия закричал он.
– Ах, будешь!.. – Полина так низко склонилась к Федорову лицу, что он в испуге вжался в стенку, кажется, только теперь догадавшись, что остался один, без поддержки и может схлопотать по шее сразу от трех здоровенных дылд. – Ну а раз будешь… – Полина сделала очень страшное лицо, – дуй на кухню за кружкой! Живо!
Ей стоило только приоткрыть палатку, как Федора сдуло.
– По-моему, ты переборщила, – заметила добрая Верочка, когда шлепки подошв утонули в шелесте дождя. – Не знаю даже, вернется ли он!
Но Федор вернулся. И опять. И снова. Он стал таскаться в Полинину палатку вместо обеда и в обед, а также на ужин и после ужина и, кажется, чувствовал себя здесь больше дома, чем в просторных палатках учителей. Он съел все запасы конфет, припрятанных Ташкой для Последней Ночи – ночи без отбоя, которой так ждали девятиклашки. Перепачкал шоколадом все карты, которыми до исступления резался с Верочкой в дурака (до исступления Верочки, конечно). Разъярил Ташку бесцеремонными расспросами о том, как ей живется с одной мамой. Полину же и вовсе присвоил, так что ей приходилось оглядываться и красться, чтобы пробраться в Пентаграмму к леммингам на очередное деловое совещание. Или чтобы занять у них краденой сгущенки до следующего дежурства. Или поболтать с Козой. Или покурить с Пестелем его монструозную трубку… Ташка опять почти переселилась к Соне, а Верочка пропадала в полях под одним зонтом с Рустиком. Словом, чем больше Федор чувствовал Полинину палатку домом, тем меньше домом она была своих жильцов.
Но иногда он приходил не скандалить с Ташкой за конфеты, не лазить с ногами по подушкам, не мучить безотказную Верочку – а терпеливо дожидался, пока Полина останется одна, потихоньку пробирался в палатку и съеживался там у входа на краешек пенки, блестел мокрыми глазами и сурово молчал. Ни в коем случае нельзя было спрашивать, отчего он плакал! И Полина не спрашивала, а просто садилась поближе и начинала рассказывать разные старинные были: про проклятие Распутина, про тайну Рамонского замка, про Гоголя в гробу – и Федор вначале вытягивал ноги, потом вытягивался весь на боку и в конце концов засыпал на Полинином спальнике. Тогда она аккуратно накрывала его свитером и шла по своим делам, уже зная, что без нее в палатке проснется совсем не тот покладистый и несчастный малец, который засыпал.
Хватало у Федора занятий и снаружи. Быстро смекнув, что на людях он всесилен и неуязвим, он начал пакостничать: исподтишка шептал гадости старшеклассницам, а старшаков-парней изобретательно материл, но тихо, чтобы никто, кроме жертвы, не слышал. Особенно он досаждал дежурным, то и дело потихоньку относя обратно в продуктовую палатку только что принесенные консервы, которые презирал. Каждый раз, когда накрывали на стол, менял местами соль и сахар в бочонках – причем каждый раз его пытались и не могли поймать за этим делом. Когда же дежурные догадались пересыпать приправы в прозрачные банки из-под кабачковой икры, просто взял и смешал их вместе.
Заметив, что лемминги пользуются особым Полининым расположением, Федор принялся ревниво строить козни. Теперь девятиклашки уходили в раскоп со всевозможными предосторожностями, а возвращались с дурными предчувствиями и почти всегда не могли доискаться самых банальных вещей на привычных местах, зато находили массу лишнего в местах нетривиальных: тушенку – в умывальнике, мыло – в запасных кедах. А однажды – и это уже невозможно было стерпеть – палую хвою с мокрыми листьями, тщательно утрамбованную в Пестелеву трубку!
Вот почему никто не удивился, когда новым прекрасным утром – первым утром без дождя – Федор пропал.