Но Полина не думала ни секунды над этими справедливыми, в общем, словами. Негодование охватило ее всю, так что она уже не могла соблюдать никаких дистанций и придерживаться приличий. Она вскочила:
– Ушел? Не умер? Всего только ушел?! Да ведь это здорово! Это просто отлично! – Полина не замечала, что она кричит и что Ольга Викторовна смотрит на нее растерянно, почти с испугом. – Он жив, он существует – да разве же это не счастье? Да у меня все было бы иначе, если бы только мама была жива! Мы всё могли бы поправить: она помирилась бы с папой, будь у них только чуть-чуть больше времени, а я бы… Я бы даже перестала драться с сестрой! Даже если бы мы просто жили по соседству, мы видели бы друг друга, по выходным ходили бы друг к другу в гости, и это было бы счастье! Счастье!!! Потому что теперь ее нет совсем – и вот этого уже никак, никогда не поправить!
Полина мгновенно согрелась. Она стояла, сжав кулаки, над Ольгой Викторовной и гневно сверкала глазами. Тогда историчка тоже встала. В смятении смотрела она на Полину, как будто только что проснулась. Растущая тревога и еще что-то, чего Полина пока не могла назвать словами, меняло на глазах безвольное от слез лицо учительницы.
– Да ты же вся дрожишь! – воскликнула она наконец и, обхватив Полину за плечи, поволокла ее берегом к пляжу с покинутой одеждой.
Федька обнаружился в лагере. Он был весь перемазан черноземом и наотрез отказался рассказывать матери, где пропадал все это время. На этот раз Ольга Викторовна не ограничилась строгим выговором, а просто-напросто отлупила сына по мягкому месту сеющей справедливость твердой материнской рукой. Протестующего Федора, говорят, слышали даже студенты. В следующий раз, пообещала мать, он так легко не отделается.
Полине официально разрешено было задержаться в лагере, чтобы переодеться и выпить горячего чаю. И пока остальные возвращались после обеденного перерыва в раскоп, Мать потихоньку отстал и оказался у ее палатки.
Полина почти не удивилась, когда молния входа разъехалась и в нее просунулась рука с огромной походной кружкой:
– Чай, – сказала рука мальчишеским голосом. – Травяной.
Полина вздохнула – она узнала и кружку Пестеля, и Материну руку, но на этот раз не нашла в себе сил даже улыбнуться.
– Заходи, – откликнулась она, упрямо встряхивая слишком медленно сохнущие волосы.
Аккуратно, чтобы не расплескать кипяток, полный бог знает каких травяных ароматов, Мать бочком втиснулся в палатку и сел на Верочкин спальник.
– Что Федор? Дает жару? – сочувственно спросил он. С тех пор, как этот мелкий засранец выбрал Полину жертвой своего обожания, лемминги ужасно сочувствовали ей, ибо трудно было достоверно определить, что хуже – Федькина ненависть или Федькина страсть.
– Это мы увели его утром, – признался Мать.
Полина вздохнула: в причастности леммингов к исчезновению мальчишки никто, кроме Ольги Викторовны, не сомневался.
– Мы не со зла! – тут же воскликнул лемминг. – Просто хотели его припугнуть немножко. Чтоб совесть имел. – Мать удрученно глянул на собеседницу. – Кто ж знал, что у Ольги Викторовны такие нервы…
– И как? Припугнули? – насмешливо спросила Полина, позабыв даже рассердиться.
Мать мрачно хмыкнул:
– Вырвался посреди леса и удрал в поля. Да еще орал, что матери все расскажет. Факи показывал – с безопасного расстояния, конечно. Грязью кидался, говнюк…
Он поковырял засохшее пятно на коленке, смущенно посмотрел на Полину и все-таки не удержался:
– Ты тоже роскошно выглядишь! – усмехнулся он и хотел было ввернуть какую-то шутку, но вместо этого вдруг засмотрелся на Полинины волосы, которые понемногу высыхали в тепле и уже начинали пушиться пегими завитками – совсем как совиные перья.
Полина ничего не заметила: от самого берега она думала о маме, и каждая следующая мысль била больней предыдущей. Вообще-то Полина не была слабаком и умела останавливать грустные воспоминания, от которых не было и не могло быть никакого проку. Если надвигалась тоска, она принималась за какое-нибудь скорое дело, требовавшее большого внимания и труда – чем труднее, тем лучше, – и обычно неплохо справлялась. Но сегодня после реки силы ее покинули. Полина уже знала, что опоздала хвататься за дела. Теперь слезы придут все равно, и с этим ничего не поделать.
– Прости, я что-то не в себе, – рассеянно сказала она, бросила волосы, отчего те медленной волной рассыпались по плечам, и отобрала у застывшего Матери кружку. – Спасибо за чай.
Мать пробормотал «пожалуйста» и полез было из палатки, но отчего-то замешкался в проходе – не снаружи и не внутри – и, наконец, вернулся целиком. Сел.
Полина ждала, что вот он что-нибудь скажет сейчас и уберется, и ей в конце концов можно будет побыть одной, полежать спокойно пять минут, свернувшись в калачик, уткнувшись в подушку, чтобы никто не услышал ее, если она все-таки расплачется. Но Мать не уходил.