– Ну что? – заторопилась Полина, сердясь и чувствуя, что еще немного, и слезы сами потекут в чай, и что ей совсем-совсем не хочется опозориться перед леммингом. И особенно – перед Матерью. Не почему-нибудь, а потому что Мать друг, а раскисать перед другом-мальчишкой – невыносимо стыдно.
– Ты какая-то сегодня… грустная, – выговорил наконец Мать. – Что тебе сделать такого… Хорошего?
Если бы только в этот момент Полина подняла глаза, она без труда увидела бы в удрученном мальчишеском лице беспомощность целого мира.
Но Полина спряталась за волосами: это было хуже всего на свете – когда кто-то начинал тебя жалеть. Еще не хватало, чтобы он подумал, что она, как маленькая, скучает по маме. До сих пор. Так сильно. И так больно… Она собрала всю волю в кулак и тихо, твердо сказала:
– Уйди.
И все-таки утро пятницы наступило.
Странное дело: в ожидании своей Тропы, в хлопотах и заботах о Вечернем Деле Полина совсем забыла, что это самое дело приходится на такой важный день, а точнее, на такую важную ночь, как Ночь Без Отбоя, и что эта самая пятница – последний день экспедиции.
Солнце, с рассветом позолотившее небо, плыло теперь вверх по его стоячей бирюзе – такое же равнодушное и прекрасное, как всегда. Но Полина, которая встала не с той ноги и сразу погрузилась в мучительные предчувствия завтрашнего отъезда, за каждым предметом видела второе дно: из-за сияющего диска выглядывала зловещая черная тень, на месте палатки мерещилась полегшая трава, костер подернулся пеплом, и ветер разносил над кухней не густой кофейный пар, а дым с пылью – ей казалось, что домашний кусочек леса уже опустел и стоит уныло, напрасно примятый только что схлынувшей человеческой волной.
Сегодня все они трое, Ташка, Верочка и Полина, шли к раскопу в тихой задумчивости, непривычно молчаливые снаружи и внутри. Полина хмуро озирала лес и речку, как будто это не она уезжала завтра, а наоборот, лес и речка за что-то бросали ее одну. И только выйдя к холмам раскопа, по которым, как муравьи с травинками, ползли вверх мальчишки с лопатами на плечах, она воспрянула духом. В конце концов, впереди еще целое Большое Дело – и надо устроить его так, чтобы весь год потом пело в животе от воспоминаний! Полина мотнула головой, вытряхивая оттуда несвоевременные печали.
– Чур, я сегодня копать! – объявила она и взбежала на ближайший холм вслед за мальчишками.
Две Татьяны с утра пребывали в приподнятом состоянии духа, потому что Федора повезли к студентам, чтобы передать его с отъезжающей машиной в город, к бабушке. Они даже не возмутились, когда после обеда Полина по очереди отпросила из раскопа и отвела к Пентаграмме Верочку, Рустика, Смерть с Аришкой, Бориса, Гриба, а затем и леммингов. Удивились только.
– Как? И этих детей? – всплеснула руками биологичка.
– Портишь ты нашу молодежь, Волкова… – вздохнула русичка.
Опасаясь бунта учителей, Тропу вначале запланировали между лагерем и рекой, на лесном отрезке пути к раскопу, который был хорошо известен каждому и исключал те самые травмы в темноте, которые так пугали биологичку (то есть по совместительству всю лагерную медсанчасть). Но после того, как из прилегающих кустов были извлечены и с позором отконвоированы в лагерь Гусь и Артамон, которые примостились якобы покурить прямо за спинами у леммингов, Дело решено было перенести на противоположную сторону леса, за Пентаграмму.
За перенос Тропы в ту часть лагеря особенно ратовал Белый: здесь среди сосняка очень кстати выросло несколько дубов. Дубы обладали необходимой ветвистостью, открывающей почти безграничные возможности для устройства ловушек.
Затем оказалось, что никто не оговаривал с учителями, должна ли Тропа Ужасов быть прямой. Лемминги сразу запротестовали, что это лишит Прохожих – то есть проходящих Тропу – доброй половины удовольствия. Нельзя ли, чтобы она петляла по лесу произвольно?
Полина опасалась, что этот вариант могут завернуть, но он давал возможность сохранить нетронутыми дикие заросли, которые пришлось бы проредить, прокладывая Тропу напрямки, и кто знает, скольких черепах не досчиталась бы внимательная Соня на следующем своем пленэре?
Извилистая же Тропа, точнее тропинка, фактически уже имелась: за десять дней лемминги натоптали изрядное количество замысловатых дорожек, отправляясь каждый вечер в свои ночные странствия. Трудно сказать, руководила ими гуманность или осторожность, но все эти дорожки бережно огибали трескучие кусты и шумливую юную поросль.
Поэтому петляющую Тропу выбрали единогласно. Она должна была стартовать прямо от Пентаграммы (до конца раскопок оставались буквально считаные часы, поэтому лемминги легко поступились своей секретностью) и завершаться на опушке у поля. Всего выходило около двухсот метров почти непрерывного качественного кошмара.
Единодушно выбрав территорию, лемминги чуть не передрались, рассаживая персонажей, восемь из которых должны были получить постоянное и неизменное место.