– Присмотри за ним, – шепнула Полина и подмигнула Верочке в темноту. – Начинаем!
Полина выскочила к Пентаграмме как раз вовремя: старшаки соскучились толкаться у леммингских палаток и принялись потихоньку обсуждать план дезертирства к студентам. К ним примкнули Гусь с Артамоном, так что Двум Татьянам становилось все сложнее поддерживать порядок и дисциплину в строю здоровенных детин, впервые после детского сада составленных парами.
Завидев Полину в кустах, учительницы устремились к ней, сами готовые дезертировать в любой момент. Полина почти обрадовалась, опознав Ольгу Викторовну среди идущих – за три года старшей школы она уже как-то привыкла получать нагоняи именно от нее. Был с учителями и еще один человек, которого Полина совсем не ожидала увидеть, но, увидев, благоговейно опустила глаза: археолог Юрий Николаевич собственной персоной задумчиво топал позади учительниц, чему-то улыбаясь.
Федор тоже опознал и мать, и археолога и спрятался за спину Полины.
– О! Юное поколение! – заметил его Юрий Николаевич. – Мы, кажется, с тобой сегодня виделись?
Федор засопел и спрятал в Полину лицо, полыхнувшее в луче материнского фонаря.
– Сорванец! – рассеянно усмехнулся Юрий Николаевич, и Полине вдруг показалось, что точно так же будет усмехаться Кузнечик в свои сорок или пятьдесят.
Археолог тем временем обратился к ней:
– Добрый вечер, барышня! От меня к вам делегация. Возьмете в дело моих детей? Первачки, им скучно в лагере…
Полина хотела было поклониться, столь чинно прозвучало это «барышня», но обращение «к вам» лишило ее дара речи – так Полину еще никто не называл! Поэтому смысл слова «первачки» дошел до нее уже после того, как она безвольно кивнула.
Мало ей старшаков, теперь по Тропе попрутся еще и студенты! Полине хотелось саму себя съесть…
Студенты стояли тут же наготове. Их, впрочем, оказалось всего пятеро. И синеволосая была с ними. «Ташке это не понравится», – помрачнела Полина.
– Эй! Полин-героин! Мы все истомились! – донеслось откуда-то сбоку. Полина вздрогнула и круто развернулась. Недобрым прищуром, как прицелом, выискивала она Пашку, чтобы свести наконец счеты с этим наглецом, ибо так бесцеремонно орать на людей мог только он.
Полина наткнулась на него почти сразу: наглый Пашка не поленился выкатить себя из ряда «томящихся» и теперь неторопливо, вразвалочку приближался:
– Ну, давай, командуй запуск! – осклабился он, подходя.
И вдруг готовые снаряды грубых слов рассыпались у Полины во рту – потому что Пашка дошел до нее, как совершенно нормальный, без этого вечного раскачивания плечами, безо всякой рисовки, и улыбка у него в кои-то веки была тоже самая обыкновенная, человеческая.
– Кто идет первым? – деловито спросил он, подойдя вплотную.
Полина растерялась, но щуриться на всякий случай не перестала и ответила как можно короче:
– Первыми – самые младшие.
И тут же зачем-то пояснила (но тоже очень сурово):
– Я обещала Татьянам, что не задержу их после отбоя.
– Ясно, – кивнул Пашка, развернулся и гаркнул в толпу:
– Девятый класс! Стройсь! Первая пара – пшли!!! Айн-цвайн, айн-цвайн!
За пару прыжков он оказался перед Козой с Соней и, когда те с визгом ретировались в лес, враскачку вальяжно вернулся к своим. Напоследок он обернулся и едва заметным движением кивнул Полине в темноте.
Полина только головой качнула: «Дурак – он и есть дурак!» И почти против воли неожиданно усмехнулась: «И мальчишка!»
Тропа стартовала. Полина быстренько объяснила учителям, с каким интервалом и в какой последовательности запускать Прохожих, передала Федора матери (не без сопротивления последнего) и поскорее побежала обратно в лес – помогать леммингам.
Она успела как раз вовремя, чтобы дать надышаться Пестелю и набить чашу его трубки новой порцией ивового табака.
– Давай освободим тебе одну руку, – участливо предложила Полина, но Пестель – насколько смог – помотал головой, что должно было означать: «Занимайся своими делами!». Полина пожала плечами и побежала дальше.
Придерживаясь зарослей поодаль от Тропы, она проследила за девчонками до самого Выхода и, только передав их Аришке с рук на руки, вздохнула с облегчением.
Соня с Козой были, конечно, скорее тестовой моделью, чем настоящими Прохожими. И все-таки Полина с благодарностью прислушивалась к тому, как честно они орали у каждого персонажа. Снаружи тоже прислушивались: возбужденные голоса умерились до бормотания, изредка кто-нибудь взвизгивал за компанию.
Смерть была изумительна: когда дошло до дела, склонность к неуместному юмору покинула ее. Смерть помрачнела и вжилась в свой скромный монолог – в первоначальном варианте он зазвучал так мрачно, что сразу сообщал Прохожему необходимую для ужаса унылость. Причиной тому послужило то, что, дожидаясь Вечернего Дела, Смерть проголодалась и тосковала теперь о пропущенном ужине. Полина пришла в такой восторг, что решила ни за что не говорить ей о краденой тушенке до закрытия Тропы.