Полина тихонько застонала – воображение подсказывало ей красочные картины расправы исторички над нерадивым учеником. Если только ей удастся освободиться. Инга, которая не вынесла испытания любопытством, вылезла из своей засады и тряслась от беззвучного смеха у Полины за спиной. Предатель Федор икал от хохота из безопасных кустов.
Наконец Призрак что-то заподозрил и прекратил кружение. Не выпуская своей несчастной жертвы, он остановился и высвободил из драпировки пытливый костлявый нос, который тут же ткнулся прямо в учительскую макушку. Охнув басом, Борис разжал руки и не нашел ничего лучше, чем запутаться в пододеяльнике, повалиться и притвориться бездушным мешком. Полина поскорее попятилась и вместе с Ингой скрылась в черной чаще.
– Борис? – отдувалась и близоруко щурилась на мешок Ольга Викторовна. – Григорий?
На счастье Бориса, в этот самый момент из кустов выбрался Федор. Как ни в чем не бывало он схватил мать за руку и потащил дальше.
– Это еще что! – воодушевлял он несчастную. – Дальше Повешенный будет! Вот это круть! Вот это ты увидишь!
Полина ойкнула и полетела бесшумной стрелой сквозь ночные заросли дальше – предупреждать леммингов.
Уже отвизжали свое студентки, отхохотали первачки. Тропе Ужасов осталось пережить самое последнее и самое страшное – Пашку и его глумливых дружков. Полина даже сама себе ни за что не призналась бы, что больше всего все это время ждала и боялась именно их.
То ли оттого, что Пашкины насмешки всегда били безжалостно точно, то ли оттого, что звучали из грубых уст так бесцеремонно, но против них она всегда бывала бессильна, и терялась, как ребенок, и ненавидела Пашку тем сильнее, чем точнее он был.
Поэтому, когда Пашка в храбром одиночестве, независимый и ироничный, вторгся на ее территорию, Полина в смятении отступила глубже в спасительную ночную сень, где можно было сколько угодно краснеть и грохотать предательским сердцем. Она почувствовала, что вот только теперь начинается настоящее испытание ее Большого Дела и, если только Пашка не выкинет дорогой какую-нибудь едкую шуточку, не заржет, если – невероятное везение! – он хоть кого-нибудь здесь испугается, значит, их Тропа – настоящая! Лучшая Тропа Ужасов в мире!
Полине почему-то вспомнилась Пашкина улыбка, когда она видела его в последний раз перед началом, – неожиданно нормальная, человечная, – и в сердце затеплилась надежда. Она вошла в ракитник, подождала, пока утихнут листья, и, не обращая внимания на рассерженных комаров, стала слушать изо всех сил.
Тем временем Пашка без всяких комментариев миновал Смерть на Входе, потом пробормотал что-то вроде «ну-ну» в ответ на Рустиковый Волчий Вой (такой ненатуральный! и как она вообще хотела кого-нибудь им испугать! – Полина скривилась от стыда, как от зубной боли).
Около Пестеля Пашка тихо ругнулся:
– Ё-моё!.. – но не было понятно, с одобрением или с сарказмом.
Около Матери – здесь Полине уже было видно дорожку в просвете между ветвей, и она готова была поклясться, что Пашка вздрогнул! Но не вскрикнул. А подошел поближе к персонажу и, кажется, так же, как и прежде Полина, потрогал волчью голову за нос.
– У меня такая же была в детском саду, – ухмыльнулся он. Безо всякой издевки, даже с какой-то ностальгией. И Полина тоже невольно улыбнулась в темноте, согнала наглого комара со щеки и перевела дух.
В отдалении вспыхнул фонарик. Направленный вперед, он слепил и сбивал встречного с толку. Полина пожалела, что Верочка припозднилась – после выступления Матери она уже не выглядела так эффектно.
Но фонарик и не собирался блуждать. Он двигался целенаправленно и, хотя вспыхнул где-то совсем далеко – как-то даже слишком далеко для Блуждающего Огонька, – быстро приближался. За ним вспыхивали и другие – и Полина догадалась, что те, кто несут их, попросту выскакивают на тропу из зарослей. Ужас окатил ее с головы до ног.
Вначале еще блеснула надежда, что персонажи зачем-то покинули свои посты – быть может, решили, что Прохожие кончились. Но следом за светом неслись приглушенные голоса, которых Полина не узнавала.
Потом началось какое-то сумасшествие. Тропа наполнилась криками, и орали ее обитатели. Первыми заголосили Кривой и Белый. Они вопили неразборчиво, наперебой – кому-то угрожали, кого-то звали. Потом испуганно забасил Борис, то ли уговаривая, то ли запрещая.
А потом завизжала Ташка.
И от этого визга, по-настоящему страшного, неподдельного, у Полины на миг отнялись ноги.
Когда она выскочила из кустов на тропу, фонарики нестройно удалялись вглубь чащи, выхватывая скачущими пятнами встревоженные листья, унося с собой топот, хруст и отчаянные, словно задушенные крики.
Полина кинулась к дубу – Русалки не было. Ярость наполнила ее мгновенно, перехлестнула через край. Ярость и боль за Ташку, за эту маленькую романтичную дурочку, беспомощную и беззащитную. Она же ходить не может в этом своем хвосте – не то что бежать!
Полина зарычала от бешенства и не раздумывая прыгнула в лес: догнать! Убить! Вырвать! Не дать!