Между присутствующими завязался разговор, все мы были едины, все были друзьями и братьями: кюре, повар, стряпчий с сотоварищем и сама хозяйка заведения со столь благозвучным и многообещающим именем – Бэзела[24] (она с лихвой оправдывала свое имя). Чтобы сподручнее было общаться, я переходил от одного к другому, присаживался то за один стол, то за другой. Речь зашла о делах государственной важности. Дабы сполна насладиться состоянием блаженства, после обеда не грех порассуждать чуток о несчастьях, выпавших на нашу долю. Все подряд стали сетовать на бедность, беспросветность, дороговизну, упадок и беды, постигшие нашу отчизну, на оскудение рода человеческого, скудость духа отеческого, на добравшихся до власти интриганов и всяких примазавшихся к ней шарлатанов. Но говорилось все это очень и очень осторожно. Никаких имен не называлось. У больших людей и уши большие, неизвестно, не торчат ли они в данный момент из-под двери. Однако поскольку Истина, как настоящая бургундская девчонка, таилась на дне винного бочонка, друзья наши мало-помалу отважились поднять голос против тех из наших хозяев, которые были дальше всех. Особенно дружным нападкам подверглись итальянцы, Кончини – те вши, которых толстая индюшка из Флоренции, то бишь королева, притащила в нашу страну в своем подоле40. Если два пса, один из которых со стороны, а другой ваш, рвут у вас из рук жаркое, своего вы отгоните, а другого просто убьете. Из чувства справедливости, из духа противоречия я заявил: наказать стоит обоих псов; послушать людей, так выходит, что во Франции все болезни только итальянского происхождения; слава богу, у нас и своих болезней и плутов предостаточно. На что все как один высказались в том смысле, что один итальянский плут стоит троих, а три честных итальянца не стоят и трети одного честного француза. Я и тут не смолчал – мол, там ли, здесь ли, откуда бы ни были люди, все они одинаковые скоты, а один скот стоит другого, и потому, коли имеешь дело с добрым человеком, откуда бы он ни был, первое: есть на что приятно посмотреть, и второе: неплохо его в друзьях иметь, а коли я его околпачил, так люблю его тем паче, будь он хоть итальянцем по рождению. Тут все на меня навалились, стали высмеивать, говорить, что мои вкусы им известны, называли старым сумасбродом, Брюньоном-непоседой, неугомоном, грозой дорог… И то правда, сколько я в свое время исходил этих дорог! Когда наш добрый герцог, отец теперешнего, послал меня в Мантую и в Альбиссолу изучать эмалевое дело, искусство изготовления фаянса и другие художественные промыслы, которые с тех пор мы завели в наших краях, я не жалел ни дорог, ни ног. Весь путь от святого Мартина до святого Андрея Мантуанского я проделал на своих двоих с посохом в руке. Занятно видеть, как твои ноги накручивают версты, как ты перемалываешь плоть земли… Но не стоит думать об этом слишком много, не то я снова пущусь в путь… Они смеются надо мной! Да что там! Я галл, сын тех, кто грабил вселенную. «Да что ты там грабил? – со смехом спрашивают они, – и что ты нажил?» – «Не меньше вашего. Полные глаза. Карманы мои, правда, пусты. Зато голова набита до отказа.» Господи! До чего же здорово видеть, слышать, пробовать, вспоминать! Все увидеть и все познать невозможно, это мне известно; но, по крайней мере, увидеть и познать все, что только возможно! Я как губка, сосущая океан. Или, скорее, пузатая гроздь винограда, уже созревшего, из которого вот-вот брызнет роскошный сок земли. Сколько его набралось бы, начни давить эту гроздь! Да я не дурак, дети мои, сам же и стал бы его пить! Вы им пренебрегаете. Что ж, тем лучше для меня! Не стану настаивать. Было время, мне хотелось поделиться с вами крупицами счастья, собранного в пути, всеми своими прекрасными воспоминаниями о лучезарных странах. Но люди в наших краях не любопытны, хоть и не прочь узнать, чем там занимается сосед, или, того лучше, соседка. Остальное слишком далеко, чтобы поверить в него. Хочешь, иди смотри мир весь! А мне достаточно того, что я вижу здесь.
