Я тоже пристроился к депутации со своей свирелью, хотя меня об этом не просили. Не мог же я пропустить случай увидеть новые лица, особенно если речь идет о птичьей живности двора (но не птичьего, беру вас в свидетели: ничего такого я не говорил). Мне по душе их изящное оперение, то бишь одеянье, их щебет и кривлянье, нравится смотреть, как они чистят перышки или ходят гоголем, шевеля гузкой, держа нос по ветру, выписывая кренделя своими крылышками, ножками и лапками. Впрочем, откуда бы ни взялся тот, кто приносит мне что-то новое, – со двора или еще откуда-то, он для меня всегда желанный гость. Я – сын Пандоры52, люблю приподнимать крышки коробов и ящиков разных, любых душ, белых и грязных, разжиревших и заплесневевших, благородных и безродных, копаться в сердцах, знать, что в них вмещается, беспокоиться о деле, которое меня не касается, всюду совать свой нос, выведывать, разнюхивать, на вкус исследовать. Согласен получить плетью пониже спины любопытства ради. Но я не забываю (можете быть спокойны) сочетать приятное с полезным, а поскольку у меня в моей мастерской для господина д’Ануа были подготовлены два больших резных филенчатых изделия, я счел, что будет весьма удобно доставить их ему, не тратясь и не горбатясь, на повозке с депутатами, музыкантами и пирожными. Захватил я с собой и Глоди, дочку Флоримона, чтобы ее прокатить и при этом ничего не платить, благо предоставился случай доставить ей удовольствие. Один из эшевенов взял с собой своего сынка. А аптекарь погрузил на повозку сиропы, пряные настойки, медовуху, варенья своего производства, которые собирался преподнести господам также за счет города. Замечу, что мой зятек был этим недоволен, рассудив, что местный обычай этого не предполагает и что, если каждый мастер или мастеровой – мясник, булочник, сапожник, цирюльник и т. д. захочет войти в число дарителей на дармовщину, город и его жители будут разорены. Он был не так уж неправ, однако аптекарь был таким же эшевеном, как и Флоримон, так что моему зятю оставалось только заткнуться. Малые мира сего принуждены жить по законам, которые пишутся прочими.
Выехали мы – городской голова, филенки, подарки, детишки, четверо музыкантов и столько же эшевенов – на двух повозках. Что касается меня, я шел пешью. Пусть везут немощных, как скот на бойню или старух на рынок! По правде сказать, погода была не самая лучшая. Небо было тяжелое, грозовое, мучнистое. Феб53 не спускал своего круглого и обжигающего ока с наших затылков. Над дорогой поднималась пыль и кружили мухи. За исключением Флоримона, который трясется за свою белую кожу больше, чем барышня, мы все были довольны: за компанию и невзгода в угоду.
Пока была видна башня Святого Мартина, все сохраняли степенный вид. Но стоило нам отъехать подальше, так что из города нас уже было не увидать, все лица прояснели, и умы, – мой в том числе, – так сказать, скинули парадную одежду. Для начала обменялись кое-какими сальностями. (У нас это способ встрепенуться.) После чего кто-то запел, кто-то подтянул ему; думаю, Господь простит мне, если я скажу: первым грянул песню лично городской голова. Я подыграл ему на своей свирельке. Песню подхватили все остальные. И сквозь этот концерт голосов и инструментов пробился голосок моей Глоди, вспорхнувший ввысь, как воробушек.
Мы не торопились. Лошадки сами останавливались на подъемах, чтобы перевести дух и отсалютовать, мы дожидались, пока они исполнят свою партию. На косогоре Буашо нотариус мэтр Пьер Делаво попросил нас сделать крюк и заехать по дороге к его клиенту, составить проект завещания (отказать мы не могли, это был единственный эшевен, который до того ни о чем не попросил.) Все согласились, но крюк был довольно большой, так что Флоримон, согласный в данном вопросе с аптекарем, нашел повод для придирки: «
