И впрямь, впервые покинул я дом, не припрятав в надежном месте свое добро. Раньше при приближении врагов я переносил внутрь городской ограды, на другую сторону реки своих домашних божков, денежки, изделия, которыми я горжусь больше всего, инструменты, предметы мебели и мелочи, некрасивые, загромождающие пространство, но с которыми не расстанешься ни за что на свете, потому как они – реликвии нашего убогого счастья… На этот раз я все это оставил…
Я слышал, как моя старуха с того света разносила меня за нерадивость, а я ей возражал:
– Это ты виновата, ради тебя я в такой спешке все бросил!
После того как мы с ней поцапались (по крайней мере, было чем заняться часть пути), я попытался убедить ее и себя, что волноваться нет причин. Но несмотря ни на какие уговоры, мысль о несчастье, словно муха, не оставляла меня; я никак не мог отделаться от нее и видел ее сидящей у себя на кончике носа; холодный пот стекал у меня по спине. Шел я бодро. Вот уж Вилье остался позади, я стал подниматься по поросшему лесом длинному косогору, и тут увидел движущуюся мне навстречу повозку, а в ней папашу Жожо, мельника из Муло; узнав меня, он остановил лошадь, взмахнул кнутом и прокричал:
– Бедолага!
Это было похоже на удар в живот. Разинув рот, я так и застыл, стоя на обочине.
– Куда путь держишь? Поворачивай, Кола! Не надо тебе идти в город. Слишком тяжело тебе будет. Все сожжено подчистую. У тебя не осталось ни кола ни двора.
Эта скотина каждым своим словом засаживала мне в кишки нож. Я хотел показать, что не унываю, и сглотнув, взяв себя в руки, ответил:
– Да знаю я, черт возьми!
– И что ты надеешься там найти? – обиделся он.
– То, что уцелело.
– Да ничего не уцелело! Я же тебе толкую. Ничего! Ни одного кочана.
– Жожо, что ты мелешь, ты не заставишь меня поверить, что два моих подмастерья и мои добрые соседи смотрели, как горит мой дом, и не попытались вынести из огня несколько каштанов, хоть что-то, по-братски…
– Твои соседи, несчастный? Да это они и подожгли твой дом!
Я был сражен наповал.
– Вот видишь, ты ничего не знаешь! – победно проговорил он.
Но я не отступал. Он, убедившись в том, что первым сообщает мне дурную весть, довольный и сокрушенный в одно и то же время, принялся рассказывать о том, как поджаривали на огне мой дом:
– Это все чума. Они все с ума посходили. И то сказать, почему господа чиновники, все эти кастеляны82, эшевены, прокурор, бросили нас? Не осталось ни одного пастуха! Овцы обезумели! Когда объявились новые очаги болезни в Бёвроне, послышались призывы: «Спалим зараженные дома!» Сказано – сделано. Поскольку тебя не было, понятное дело, с тебя и начали. С охотой, с усердием, думая, что это на пользу городу. Люди заражаются друг от друга, из кожи вон лезут, кто больше сокрушит… А когда люди начинают ломать, с ними творится что-то непонятное: они пьянеют, их не остановишь… Пустив красного петуха, они завели хоровод. Словно безумие охватило их всех… «На мосту Бёврона мы танцуем, мы танцуем…» Видел бы ты их… «Вот как мы танцуем…». Видел бы ты, как знать, может, и сам пустился бы в пляс. Вообрази, как горело дерево, припасенное тобой в мастерской, постреливало, потрескивало… Словом, сгорело все дотла!
– Вот бы взглянуть. Наверное, залюбуешься, – молвил я.
Я и правда так думал. Но были и еще кое-какие мысли: «Я погиб! Они меня убили». Но это я поостерегся говорить Жожо.
– И что же ты ничуть не расстроен? – с недовольным видом проговорил он.
(Он неплохо ко мне относился, этот славный Жожо, но иногда люди – чертово племя! – не прочь посмотреть, как ведет себя в беде сосед, ну хотя бы только ради удовольствия утешить его.)
– Жаль, что не дождались Ивана-Купалы, тогда бы уж и подожгли, – сказал я и сделал вид, что намерен продолжить свой путь.
– И все-таки ты пойдешь туда?
– Пойду. Будь здоров, Жожо.
– Ну и чудило. – Он стеганул кобылу.
Я пошел, или, скорее, делал вид, что иду, пока повозка не скрылась за поворотом. Я не смог бы пройти и десяти шагов, ноги у меня отнялись, я упал на придорожный столб, словно сел на горшок.
