– Да, верно, он заключил с ними договор, его принудили к этому, заставили!
– Да ведь такой договор не иначе как преступление!
– Он сказал, это для того, чтоб усыпить их бдительность.
– Чью бдительность усыпить, их или вашу?
Ганьо снова ударил по наковальне (это был его способ выразить свое мнение, как другие ударяют себя по ляжке) и произнес:
– Он прав.
У всех был пристыженный, боязливый и в то же время разъяренный вид. Дени Сосуа, повесив голову, проговорил:
– Много времени потребуется рассказать все, что мы думаем.
– И почему бы тебе не рассказать? – ответил я. – Почему бы вам не заговорить? Мы все тут братья. Чего вы боитесь?
– У стен есть уши.
– Что? Неужто вы до такого дошли?.. Ганьо, возьми молот и встань в двери, мальчик мой! И первому, кто пожелает выйти или войти, размозжи череп! Может, стены прослушать-то нас заблагорассудят, но клянусь, языков, чтоб донести, у них не будет. Поскольку мы отсюда выйдем только для того, чтобы постановление, которое немедля примем, привести в исполнение. Ну, говорите! Кто молчит, тот предатель.
Тут такой гам поднялся! Вся ненависть и весь затаенный страх прорвались наружу и выстрелили, как из пушек.
– Мошенник Ракен! – кричали они, грозя кулаком. – Он держит нас в руках! Этот Иуда нас продал, нас и наше добро. Но что делать? Мы ничего не можем. За ним закон, сила, стража.
– Где он прячется? – спросил я.
– В ратуше. Безвыходно, и день и ночь, сидит там, окруженный для надежности бандой негодяев, которые его охраняют, а может, и стерегут.
– Словом, он пленник? Прекрасно, пойдем и для начала освободим его, – постановил я. – Ганьо, отпирай дверь!
Решимость еще не до конца овладела ими.
– Что вас останавливает?
За всех ответил Сосуа.
– Не так все просто, Брюньон, – почесывая голову, проговорил он. – Драки мы не боимся. Но, в конце концов, нет у нас права поступать так. За этим человеком закон. Пойти против закона – это взвалить на себя тяжелую…
– Ответственность? – по слогам произнес я, заканчивая за него его мысль. – Ну что ж, беру ее на себя. Не беспокойся, Сосуа, когда я вижу, как мошенник мошенничает, я для начала даю ему по роже, а уж потом спрашиваю, кто он, и если он прокурор или папа, так тому и быть. Друзья, поступайте так же. Когда порядок превращается в беспорядок, нужно, чтобы беспорядок навел порядок и спас закон.
– Я с тобой, – заявил Ганьо.
Косая сажень в плечах, с огромными ручищами (на левой руке было только четыре пальца, расплющенный указательный отсутствовал), косоглазый, с въевшейся в кожу копотью, прямой – он был похож на шагающую башню. Он не расставался со своим молотом. Под прикрытием его спины поспешали другие. Каждый бросился к себе домой – за аркебузой, за резаком, за молотком. Не поручусь, что вернулось столько же, сколько было в начале ночи в кузнице, может, не один бедный малый остался дома, не отыскав ничего, чем можно было сражаться. По правде говоря, собравшись на главной площади, мы увидели, что ряды наши поредели. Но те, кто пришел, были не робкого десятка.
К счастью, дверь ратуши была открыта: пастух был настолько уверен, что его овцы будут безропотно, даже не заблеяв, сносить, покуда он с них сострижет всю шерсть, что и он сам и его псы спали непробудным сном праведников после обильного ужина с возлияниями. Так что в нашем штурме, надо признаться, не было ничего героического. Нам оставалось лишь, как говорится, вынуть сороку из гнезда. Мы в прямом смысле проделали это – вынули его из постели голого и без порток, он был словно освежеванный кролик. Ракен был тучным, с круглой розовой физиономией, с мясистыми подушечками на лбу и под глазами, со слащавым выражением лица, недобрым и неглупым. Что он нам и доказал. С первой же минуты он понял, зачем мы явились. В его серых глазках, глубоко сидящих под нависшими жирными складками век, мелькнули страх и гнев. Но он тут же овладел собой и властным голосом спросил, по какому праву мы ворвались в здание, в котором отправляется закон.
– Чтобы ты в нем больше не спал, – ответил я.
Он рассвирепел, но Сосуа предупредил его:
– Мэтр Ракен, не время угрожать нам. Вы здесь обвиняемый. Мы пришли спросить с вас по счету. Защищайтесь.
Он
– Но, дорогие сограждане, я не понимаю, что вам от меня нужно? Кто из вас жалуется? И на что? Разве я не остался в городе, рискуя жизнью, чтобы вас оберегать? Когда бежали все остальные, я один противостоял бунту и чуме. В чем меня упрекают? Разве я причина недуга, который пытаюсь врачевать?
