Я попросил его рассказать, что произошло в городе за те пятнадцать – двадцать дней, как я покинул его, но рассказать четко и лаконично, без лишних слов: вчерашняя история осталась в прошлом, главное было понять, что будет дальше. Так я узнал, что в Кламси царят чума и страх, причем страх в большей степени, чем чума, поскольку болезнь стала искать новой пищи на стороне, уступая место разбою: грабители, привлеченные запахом поживы, стекались со всех сторон, чтобы вырвать у болезни из рук добычу. Они распоряжались в городе. Сплавщики, голодные и озверевшие из-за ужасов напасти, не мешали им грабить или же уподоблялись им. Что до законов, их действие застопорилось. Тот, кому было поручено блюсти их, предпочли блюсти свое добро. Из четверых наших эшевенов один отправился к праотцам, двое спаслись бегством, а прокурор задал стрекача. Капитан из замка, старый бравый вояка, к несчастью, подагрик и однорукий, с распухшими ногами и мозгами, как у теленка, позволил изрубить себя на куски. Остался один-единственный эшевен по имени Ракен, противостоящий этим распоясавшимся скотам; из страха ли, по слабости ли, из хитрости ли, но вместо того, чтобы бороться с ними, он счел более благоразумным приспособиться к обстоятельствам. Тем самым, не признаваясь себе в том (я его знаю и потому догадался), он удовлетворял потребность своей злопамятной души, напуская свору поджигателей-мятежников на того или другого из горожан, с чьим достатком ему трудно было примириться, или на того, кому он желал отомстить. Мне стало понятно, почему был выбран мой дом!..
– А другие горожане, чем они-то заняты? – спросил я.
– Они блеют: бее-е, – ответил Робине, – это овцы. Дожидаются, пока разбойники явятся к ним в дом и выпустят из них кровь. У них нет больше ни пастуха, ни собак.
– А я, Бине?! Посмотрим, остались ли у меня еще клыки, мой мальчик. Идем.
– Хозяин, один в поле не воин.
– Попытка – не пытка.
– А если эти бандиты схватят вас?
– У меня больше ничего не осталось, мне на них плевать. Попробуй причеши черта, у которого ни волосинки!
Он пустился в пляс.
– Ох и посмеемся! Ла-ла-ла, фанфан-бан-бан, шит-шот, зашибет, не назад, брат, а вперед!
И прошелся колесом по дороге на своей поврежденной огнем руке, отчего чуть не растянулся на земле. Я напустил на себя строгий вид:
– Эй, бабуин, с твоим-то хвостом да крутиться вокруг верхушки дерева! Вставай! Побольше серьезности! И слушайся меня.
Он слушал меня, а глаза его горели.
– Нечего смеяться. Так вот: я иду в Кламси, один, теперь же.
– И я с вами! Я тоже пойду.
– Тебе я поручаю отправиться в Дорнеси и предупредить Мэтра Никола́, нашего эшевена, человека острожного, у которого сердце хорошо, а ноги еще лучше, который себя любит больше, чем своих сограждан, а свое добро любит больше, чем себя, так вот предупредить его: завтра утром решено распить его вино. Оттуда отправляйся в Сарди, там на голубятне найдешь мэтра Гийома Куртиньона, прокурора, ему скажи, что его дом в Кламси этой ночью будет разграблен, сожжен и тому подобное, если он не вернется. Он, наверняка, вернется. Больше я тебе ничего не скажу. Сам придумаешь, что им наболтать, тебе не привыкать врать.
– Закавыка в том, что я хочу остаться с вами, – отвечал мальчик, почесывая за ухом.
– Я у тебя не спрашиваю, чего ты хочешь, чего нет. Я так хочу. Слушайся.
Он стал со мной спорить.
– Хватит! – оборвал я его. А поскольку он беспокоился за меня, добавил: – Не запрещаю тебе проделать весь путь бегом. Когда выполнишь мое поручение, возвращайся. Лучший способ помочь мне, это привести сюда подкрепление.
– Стремглав, в поту, но я их приведу, и Куртиньона и Никола́, ничком, торчком, на животе, привязав к их ногам по горячей сковороде!
Он стрелой бросился бежать, но остановился:
– Хозяин, скажите мне хотя бы, что вы собираетесь делать!
– Там видно будет, – с важным видом загадочно отвечал я. (Черт меня побери, если я сам знал!)
К восьми вечера я добрался до города. Красное солнце уже закатилось, но облака все еще отливали золотом. Смеркалось. И какая же чудесная летняя ночь наступала! Однако наслаждаться ею было некому. У Рыночной заставы я не встретил ни одного ротозея, ни одного стражника. Входи не хочу. На Гран-рю тощий кот грыз корку хлеба; увидев меня, он было ощетинился, но затем удрал. Глухие и слепые фасады домов провожали меня. Ни звука.
– Да они все повымерли. Я пришел слишком поздно.
Но за ставнями одного из домов кто-то, привлеченный звуком моих шагов, явно следил за мной. Я постучал:
– Откройте!
Молчание. Я пошел к другому дому. Снова постучал – ногой, потом посохом. Мне не открывали. Я услышал мышиный шорох внутри. И только тут понял.
– Жалкие людишки, да они никак прячутся! Не на того напали! Ну, я вам покажу, за ягодицы-то укушу!
Я стал барабанить кулаком и пяткой по витрине книжной лавки.
– Эй, старина! Дени Сосуа! Черт тебя побрал! Это Кола, не строй из себя осла! Иначе до невозможности тебя огорчу, все переколочу.
