– Вранье, – возмутился он, – чистое вранье, я сражался. Все, что можно было сделать, чтобы остановить огонь, хозяин, мы сделали, но нас было только двое. И захворавший Канья (это был мой второй подмастерье) вскочил с постели, хотя его била лихорадка, и встал перед дверью дома. Но попробуй останови стадо свиней! Нас смели, растоптали, отпихнули, отбросили. Как мы ни отбивались, как ни брыкались, они прошлись по нам столь же неотвратимо, как река, стоит открыть шлюзы. Канья поднялся, бросился за ними вдогон: они его чуть не уложили на месте. Пока они дрались, мне удалось пробраться в горящую мастерскую… Боже мой, как она пылала! Огонь занялся сразу повсюду, было похоже на то, как горит факел: языки пламени, раскаленные добела, алые, со свистом удлиняются и плюют в вас искрами и дымом. Я плакал, кашлял, меня начало припекать, я думал: «Робине, ты превратишься в кровяную колбасу!»… Тем хуже, посмотрим! Гоп! Я разогнался и, как на Ивана-Купалу, прыгнул через огонь, штаны на мне загорелись, и меня стало поджаривать. Я упал в кучу стреляющих стружек. Они выстрелили и мною, я подпрыгнул, споткнулся и вытянулся, ударившись головой о верстак. Потерял сознание. Но не надолго. Вокруг слышалось гудение пламени, а эти скоты пустились в пляс, и всё плясали и плясали вокруг горящей мастерской. Я попробовал встать, снова упал, приподнялся на руках и тут увидел в десяти шагах от себя вашу маленькую святую Магдалину, чье обнаженное тулово, завернутое в ее же волоса, такое милое, пухленькое, уже лизали языки пламени, и закричал: «Стойте!» Я бросился к ней, схватил ее, ладонями загасил ее уже объятые огнем хорошенькие ножки и прижал к себе; дальше, право слово, не помню, что было дальше, я целовал ее, плакал и повторял: «Сокровище мое, ты со мной, не бойся, я с тобой, ты не сгоришь, даю тебе слово! И ты помоги мне! Мадленушка, мы спасемся…» Больше нельзя было терять ни минуты… бам!.. потолок стал обваливаться! Воротиться назад было уже невозможно. Мы с нею оказались возле круглого оконца, выходящего на реку; я разбил кулаком стекло, и мы пролезли в отверстие, как в обруч: места хватило как раз для нас двоих. Я кувырком скатился по склону и с головой ушел под воду. Слава богу, в этом месте Бёврона не глубоко, и дно илистое и вязкое, так что Магдалина осталась цела. Мне же не так повезло: не выпуская ее из рук, я угодил головой в ил, как в горшок, и застрял там, наевшись и напившись досыта. Но все же вылез, и вот мы здесь, без дальних слов, перед вами! Хозяин, простите, что не удалось сделать для вас больше.
И тут, благоговейно развязав свой узелок, развернув куртку, он достал Мадлон, смеющуюся своими невинными и кокетливыми глазами; у нее были обожжены ножки. Я был так тронут, что сделал то, чего не делал ради своей скончавшейся старухи, ради своей занемогшей Глоди и ради своих искалеченных творений, – заплакал.
Я обнимал Магдалину и Робине и тут вспомнил о втором своем подмастерье.
– А Канья?
– Умер с горя, – услышал я в ответ.
Я встал на колени прямо посреди дороги, приложился губами к земле и проговорил:
– Спасибо, мой мальчик.
И, глядя на Робине, сжимающего своими обожженными руками фигурку святой, я сказал, обращаясь к небу и указывая на него:
– Вот лучшее из моих творений: души, которые были изваяны мною. Их у меня не забрать. Жгите дерево! А их душа моя.
Когда волнение улеглось, я сказал Робине:
– Хватит! Что сделано, то сделано. Посмотрим, что предстоит сделать.
