Сидони ушла одеваться. Журден, понизив тон, выразил Жасент свои соболезнования. По его виду было понятно, что к такому он был не готов.
– Если говорить о деталях, то, что случилось в вашей семье, недалеко ушло от тех семейных драм, о которых мы с содроганием читаем в газетах, – счел он нужным заметить.
– Не так давно, месяцев десять назад, наше семейство уже попадало под прицел прессы, и это было ужасно, – тихо отвечала Жасент. – Сначала Эмма, теперь – наши родители! Надеюсь, эта история не попадет на страницы какого-нибудь ежедневного издания!
Журден нахмурился. Он не стал бы на это рассчитывать, зная, с какой скоростью распространяются печальные известия.
– Не беспокойтесь об этом. Люди падки на рассказы о чужих несчастьях, но скоро о них забывают. Если вам понадобится помощь или совет, я к вашим услугам.
Глаза Жасент, обращенные на зятя, блеснули. Муж Сидони говорил искренне и, судя по выражению его лица, был по-настоящему расстроен.
– Но чем вы можете помочь? Мне нужно чудо! Я хочу, чтобы родители воскресли, хочу, чтобы мама позвала меня из своей комнаты, хочу увидеть, как папа баюкает своего новорожденного младшего сына. Но я благодарна вам, Журден. Пожалуйста, сообщите плохие новости нашему деду. Уже это – тяжкое испытание. И поддержите Сидо, для нее это большое горе.
– И для вас тоже! Но, глядя на вас, понимаешь, что вы готовы встретить любой удар судьбы с гордо поднятой головой!
– Я стараюсь.
Молодая женщина отвернулась и стала складывать вещи Анатали в большую кожаную сумку. Дора, которой заняться было нечем, выскользнула в коридор, надеясь разыскать Лорика. В комнате, где они с любовником провели ночь[15], кто-то судорожно рыдал. Она легонько толкнула дверь и тут же увидела, что на широкой кровати лежит хозяин дома. На паркете рядом с кроватью сидел Лорик.
– Святые заступники! – пробормотала она, крестясь от страха.
На лице Шамплена застыла безобразная гримаса, а само лицо было воскового оттенка, с лиловыми разводами. Корка льда на коже начала таять, отчего его седые волосы и открытые участки тела приобрели неестественный блеск.
– Лорик, что с ним?
– Уходи! – крикнул тот.
– Неужели твой отец…
– Да, он повесился! Мы оставили веревку на его шее до прихода доктора, а может, и полиции, хотя, по-моему, достаточно и моего зятя, который уже тут, в доме. Ты бы тоже могла сделать что-нибудь полезное: возьми у Жасент ботинки и сходи в деревню за врачом. Адрес спросишь в универсальном магазине.
– Я схожу куда скажешь, мой хороший! Господи, горе-то какое! А ведь ты так радовался, что едешь к родителям…
– Заткнись, Дора, и делай, что я сказал! И впредь постарайся избавиться от своего сельского говора!
Слышать такое было обидно. Дора взяла свое пальто, шерстяную шляпку и вышла из комнаты, с трудом сдерживая слезы, и тут же столкнулась нос к носу с тепло одетой Сидони.
– Прошу прощения, мадам! Вы, наверное, идете к своему деду, в деревню? Если вы не против, я пойду с вами. Я совсем не знаю этих мест, а Лорик попросил привести доктора.
– Выкручивайтесь сами! Идите прямо по дороге, ориентир – церковная колокольня, – отрезала Сидони. – И позволю себе заметить, ваше присутствие в этом доме – оскорбление для наших покойных родителей. Они не жаловали распутных девиц, таких как вы. Так что лучше вам тут не задерживаться!
Хлесткие оскорбления уязвили Дору в самое сердце. И она ответила еле слышно:
– Может, я и оскорбляю ваших родителей, да только, если они уже на небе, там их научат прощать! И я горжусь тем, что моему мужчине со мной хорошо, потому что немало славных парней имеют жен, которые не способны удовлетворить их в постели…
Слышать это было унизительно, и Сидони покраснела. Судя по всему, после ночной драки Лорик не удержал язык за зубами… Разъяренная, она сбежала вниз по лестнице, даже не поинтересовавшись, где в этот момент находится ее муж.
Опираясь спиной о большую подушку и поджав под себя ноги, Жасент сидела на диване. Щенок Томми умостился тут же, на полу. Молодая женщина с печальным видом смотрела на подсвеченное красным окошечко дровяной печки. Водогрейный котел тоже работал на полную мощность, поскольку, кроме Анатали, молодая чета приютила у себя Фердинанда Лавиолетта, для которого известия с фермы – и о смерти дочки, и о самоубийстве зятя – стали глубочайшим потрясением.
«Родители, любимые… Кто мог предвидеть такой конец – стремительный, ужасный?» – спрашивала себя Жасент.
Пьер только что ушел наверх, в спальню. В последние дни дел у него было столько, что к вечеру он валился с ног от усталости. Он вышел на работу в сыроварню; кроме этого ему приходилось постоянно следить за отоплением и за тем, чтобы крыльцо и тропинка, ведущая через сад к дому, были расчищены от снега, который падал с завидным постоянством.
«Только бы дедушка оправился от этого удара, – с беспокойством думала Жасент. – Вчера на похоронах мы уж думали, что потеряем и его…»
