Наверное, птиц приманили сюда ягоды. Так или иначе, плющ на стенах бывшей главной башни трепетал от взмахов птичьих крылышек, – должно быть, в глубине ее скрывалось множество гнезд.
Я не слышала ни шагов, ни шороха нанесенной на плиты двора листвы, но, медленно поворачиваясь кругом, всматриваясь в развалины, обнаружила, что за мною и вправду наблюдали.
У прогнившей двери сидела кошка – но не такая, каких держали в долинах против грабивших амбары крыс и мышей. Эта была раза в полтора больше наших худых полосатых охотниц. И шерстка у нее была желто-коричневая, а между глазами – обращенная книзу стрелка темной шерсти. Такое же пятнышко виднелось на светлой грудке под горлом.
На расстоянии вытянутой руки от кошки я увидела второго зверька той же породы – чуть меньше и стройней, но похожего на нее окраской и расположением пятен. Птицы словно не замечали своих природных врагов, спокойно пролетали у них над головами по своим делам.
Не только кошки! Перед второй дверью присел на задние лапы и тихонько раскачивался взад-вперед маленький медведь. При виде рыжевато-бурого зверя я опешила. Руки сами собой потянулись к оружию, только вот оружия у меня больше не было.
Конечно, он был невелик ростом – для медведя. Но если это медвежонок, а поблизости его мать – я попала в ловушку пострашнее той, из которой выбралась. Мало ли я наслушалась охотничьих рассказов? Не было в долинах зверя страшнее медведицы, вообразившей, что кто-то грозит ее отпрыску.
Обе кошки сверлили меня теми неподвижными взглядами, которыми их родичи иногда удостаивают моих родичей – подчеркивая пропасть между нами (они, казалось мне, всегда уверены, что мы созданы ради их блага), – а медведь удостоил меня лишь беглого взгляда. Он щелкнул зубами на пролетавшую муху и принялся почесывать когтистой лапой круглое брюшко. От такого невинного зрелища я наконец выдохнула – впервые с тех пор, как увидела зверя.
Шевельнуться было страшно, но я все же осмелилась попятиться к тому проему, что привел меня в этот слишком населенный двор. Я чувствовала себя лишней, лучше было уйти. И я всем сердцем надеялась, что меня отпустят с миром.
«Самка… совсем молодая… совсем глупая…»
Я застыла, выпучив глаза. Некому было сказать это! Слышались только крики и чириканье птиц. Никто не говорил. Но… кого же я слышала, кто так пренебрежительно обо мне отозвался? Что сказанное касается меня, я не сомневалась. И лихорадочно дергала ременную пряжку, решив отбиваться поясом, как тогда в темноте. Только… кто здесь враг?
«Все когда-то были молодыми. А эта, думаю, не глупа – просто не обучена. Это совсем другое дело».
Я проглотила крик удивления. Волосы у меня расплелись, и не было шлема, который удерживал бы их на месте. Я подняла руку, отбросила локон, чтобы не мешал разглядывать эту троицу: две кошки – большие – и медведь-недоросток. Я готова была поклясться чем угодно, что другой жизни здесь не было – кроме птиц. А тех я в расчет не брала.
Та кошка, что поменьше, лениво поднялась и направилась ко мне. Я не шарахнулась и даже руку с пряжки убрала. Сев так, чтобы мне ее чуть-чуть было не достать, она приняла ту же величественную позу, что большой кот, картинно обернувший хвостом передние лапы. Желтые глаза встретили – и удержали – мой взгляд. И я поняла!
– Кто… кто ты?
Пришлось смочить губы языком, да и язык плохо слушался. Мой голос эхом отдался в дырах окон и мне самой показался жалким и дрожащим.
Ответа не было. Но я и так знала, что не ошиблась. Говорил этот зверек – или второй, тот, что побольше. Один меня беспощадно осудил, другой оказался снисходительней. А я уловила сказанное – мысленно!
Я был занят своими мыслями, искал решения, так что мы с Джервоном, стреноживая напившихся лошадей и оставляя их пастись на ночь, не обменялись ни словом. Когда взошла луна, я засмотрелся на нее, припоминая серебро чаши – чаши, словно вырезанной из этого чистого диска. И звезды в эту ночь светили необыкновенно ярко: мерцали самоцветами в безоблачном небе.
За руслом начиналась равнина – почти голая, не считая темных древесных кущ и редких кустов. Я-то привык к разгороженным хребтами долинам. И здесь, зачем-то взобравшись на крутой берег речки, застыл, глядя, как сгущаются тени, как островки темной зелени заливает темнота. Небо светилось – свежее, свободное, – но земля здесь хранила тайны, и не было на ней простых дорог для таких, как мы.
Меня продувал поднявшийся к ночи ветер. Я снял шлем, позволил ему трепать волосы, сушить пропотевшую подшлемную повязку, остудить тело – может быть, даже слишком. Вся эта земля была черной и серебряной: серебро наверху, чернота внизу. Нас скрывала темная половина.
Что-то шевельнулось во мне, пробудилось от долгого сна и ускользнуло, не дав себя ухватить. Воспоминание? Нет. Правда, я дважды заходил в Пустыню. Но в этой стороне не бывал. Не мог узнать этих мест. А все же…
Я решительно мотнул головой, отгоняя фантазии. Мне нужна была ясная цель, нужно было сосредоточиться на одном, что важнее всего на свете: найти Джойсан. Только как?..
