Джервон убил стрелой существо, не слишком отличающееся от оленей долин. Запасшись свежим мясом, мы нашли и место, где напиться хорошей воды. У ручья обнаружились приметы давних ночлегов, и мы решили, что вышли в места, обжитые старателями или разбойниками. Лошадям здесь было хорошо пастись, так что мы решили задержаться, пока Джервон обследует окрестности.
В душе я была уверена, что в тех скалах ночевал Керован и он же побывал в найденной нами прежде расщелине. Но, к моему отчаянию, в этих глухих местах не оставалось следов, подсказавших бы, куда и в какую сторону он уехал. грифон… Нет, после истории с черепом я даже ему не доверяла.
Я попробовала поговорить с Элис, но та отвечала так рассеянно, что мне показалось: то ли она раскаялась в своем обещании мне помочь, то ли и ее случай с черепом заставил глубоко задуматься.
Присев на пятки, я стала оглядываться. Здешние жесткие травы были привычны жительнице долин – уж во всяком случае привычнее пересеченной нами Пустыни. Я припомнила рассказы старателей: те говорили, что в этих местах попадались города и крепости – разрушенные и оплавленные так, что оставались лишь глыбы металла, которые они и вырубали на продажу. И металл этот был непростой: случалось, он взрывался от соприкосновения с инструментами, убивая тех, кто пытался его подчинить.
Кем были Древние? Что за жизнь они здесь вели? Тот череп, обретя подобие жизни, оказался скорее птичьим, нежели человеческим. Мертвец не был человеком: был он чем-то бо́льшим – или меньшим?
– Кто были Древние?
Я только тогда поняла, что спросила вслух, когда Элис, выведенная моим голосом из задумчивости, ответила:
– Мне кажется, они принадлежали к разным видам. Та Мудрая, что меня учила, сказала однажды, что они слишком много знали, слишком широко применяли Силу. Они умели менять – и меняли – облик. Ты наверняка слышала предания.
Я покивала. Да… предания. О чудовищах, с которыми наши предки сражались мечом и огнем. И о других, которые принимали облик прекрасных мужчин и женщин, заманивая безрассудных: одних навсегда, а других на время, но и те, вернувшись, уже не умели жить людской жизнью, а скитались в мечтах и воспоминаниях, пока не погибали от тоски.
– Применение Силы, – продолжала Элис, – быть может, опаснее всего на свете. Таково наше свойство – а в них оно могло быть вдвойне сильней: чем больше мы узнаём, тем большего ищем. Мне думается, те Древние слишком многое узнали и слишком многого хотели. Единственным движущим стимулом для них стала жажда знаний. И она привела к тому, что их уже не связывали понятия о Добре и Зле – они подчинялись только собственным желаниям и воле.
Я сама видела подтверждение ее словам: когда Роджер навязал мне свою волю, желая превратить в свое орудие, – и если бы мой любимый не догнал его, не осилил… Да, Роджер и родная мать моего мужа – да и другие – играли с Силой, жадно тянули ее к себе. Только она в конечном счете обратилась против них, их же и пожрала. Да, наверное, Сила их и сгубила.
– А можно прибегать к Силе без таких последствий?
Меня теперь одолел новый страх. Что, если и я, от великого желания добиться своего с Керованом, заразилась той же жаждой неведомого? Выезжая из Норсдейла, я точно знала, что делать, теперь же все смешалось. Меня все сильнее глодали сомнения. Что, если Керован… Возможно ли, что он прав? Что, если связующие нас узы, если их не отбросить, будут черпать от Тьмы, а не от Света? Не должна ли я устоять перед теми желаниями своей души, что громко требуют осуществления?
Нет! Я не хотела этому верить. И вновь вспомнила странного человека, явившегося невесть откуда, когда несколько месяцев назад мой нареченный схватился с Тьмой. Нивор… Он сказал, что при мне ключ, который нам суждено использовать вместе. И во благо – конечно, только во благо. Надо гнать закравшиеся сомнения!
К закату воротился Джервон, взволнованный и оживленный. Он нашел следы трех коней, и один, как ему показалось, нес всадника.
– Там был и четвертый, – добавил он. – Трех коней так и оставили пастись. Рядом лежат вьюки – но нет следов лагеря. Сдается мне, кто-то там встретился с другим путником – и дальше следы их идут рядом.
Я была уже на ногах, спешила к Бураль.
– Керован! Он попал в плен?
Я уже вообразила осаждавшие его беды.
– Не думаю. Никаких следов нападения нет. Лошади – на таких ездят старатели в Пустыне – кажутся спокойными. И место хорошо для ночлега. – Он обратился к Элис: – А еще там установлена защита.
– Какого рода? – вздернув брови, резко спросила она.
– Я такой прежде не видел. Четыре очищенных от коры прута воткнуты в землю по углам просторного выпаса. На северном привязан конский волос. На южном клочок меха снежного кота. На восточном орлиное перо, а на западном кабанья щетина. Я их не трогал. И так видно, что установлены они неспроста и лошади не выходят за обозначенную ими границу.
Я вопросительно оглянулась на Элис. Она и сама казалась озадаченной.
– Куда он уехал? Это ведь Керован там был!
Не знаю, откуда взялась во мне такая уверенность, разве что от сильного желания, чтобы это оказалось правдой.
