Солнце пригревало, запах мертвечины становился невыносимым. Это напомнило мне, к чему привели эти пометки на карте, напомнило о трупах британских и немецких солдат под солнцем пустыни.
– Это я могу прочитать, – сказал Хемингуэй. – Пятьдесят танков к югу от Бен-Гардана, сто – на западе. Еще сто движутся в обоих направлениях по дороге к востоку от города и шестьсот – по западной. Но зачем кому-то карта боевых действий двухмесячной давности?
– Без понятия.
– А это что?
– Черт. – Этот листок, третий или четвертый машинописный экземпляр, значил очень много, в отличие от всего остального. – Это шпионская радиограмма в Гамбург, перехваченная либо ФБР, либо армейской или флотской разведкой. Пятого апреля. Стандартный книжный шифр абвера на частоте 14 460 килогерц. Принимающая станция в Гамбурге ответила на 14 385 килогерцах. На середине радист ошибся и вставил длинный ряд точек – чтобы указать на ошибку? – а после передал верную группу букв.
– Расшифровать можешь?
– Нет.
– С чего ж ты так возбудился?
– Есть только одна причина, по которой эта бумажка оказалась среди других: показать кому-то, что у абвера есть источник в ФБР или военной разведке. Эту копию украли или купили в Америке.
– Вот черт.
Да уж. Пятого апреля Инга Арвад хороводилась с молодым флотским мичманом Джеком Кеннеди, сыном посла Джозефа Кеннеди, в Чарльстоне, перед самым отплытием «Южного Креста». Я протер глаза от песка и пота.
– Что там дальше?
Хемингуэй, ухмыляясь, перебирал толстую пачку машинописных листов. Шапка набрана немецким фрактуром, налицо и двойная молния, знак СС.
– Да так, ничего. Всего лишь подробный список сотрудников абвера в Гамбурге, датированный 1 апреля 1942 года. Хочешь знать, сколько у них оперативников? Двадцать шесть офицеров, четверо рядовых, пятнадцать гражданских. Один работающий по контракту радиотехник, двадцать радистов, семьдесят два шифровальщика. Один фотограф. Один ответственный за транспорт – шофер, вероятно, – и двое велосипедистов-курьеров. Господи боже, Лукас.
– Прячь всё это обратно, возьмем с собой.
– Еще бы не взять. Это надо доставить послу Брейдену как можно скорее, хорошо бы сегодня вечером.
– Нет. Сначала сфотографируем убитых, их снаряжение, пулю. Откопаем их плот, тоже сфотографируем, закопаем обратно. Потом похороним их.
– Но сюда надо привести ребят из флотской разведки…
– Нет, – повторил я. – Не надо.
Хемингуэй не спорил – ждал, что будет дальше. Ветер утих, и вонь сделалась особенно сильной.
– Я всё объясню, когда выйдем в море.
Он, коротко кивнув, пошел за камерой и лопаткой.
Когда мы пришли на Кайо-Конфитес, «Пилар» стояла на якоре, а вся команда, включая мальчиков, сидела за поздним завтраком у костра.
Мы чуть не сломали красавицу «Лоррейн» на обратном пути. Всю дорогу она шла под углом к волне, оставляя за собой пенный след, будто от самого дьявола убегала. Весь свой запас горючего она израсходовала и принялась за резервный. Когда я указал на это Хемингуэю, он отмахнулся и сказал:
– А, на хер. На Конфитесе еще есть.
За руль он теперь посадил меня. Мы медленно вышли из Энсеньяды-Эррадуры, осторожно прошли через риф и помчались. Мыс Рома таял за кормой. Хемингуэй сидел позади меня, держа на коленях «браунинг», рядом лежала сумка с гранатами. Надеялся, подозревал я, что вчерашняя субмарина вынырнет из синих вод Гольфстрима, как морское чудовище. Если б меня спросили, каким я видел Хемингуэя летом 1942 года, я бы выбрал этот момент: усталый бородатый рыцарь, поджидающий своего дракона.
Но подлодка во время нашего головоломного путешествия так и не показалась.
– Как прошел рейс, папа? – спросил Патрик.
– Нашли их заправочную базу? – спросил Грегори.
– Подлодку видели? – спросил Гест.
– Мы, кроме летучих рыб, никого не видали, – сказал Грегори.
– Нашли что-нибудь существенное? – спросил Ибарлусиа.
– Хорошо, что ты вернулся, пап, – сказал Грегори.
Хемингуэй сел на бревно, взял у Геста жестяную кружку с горячим кофе.
– Нет, ребята, ничего интересного. Пошарили в канале за Кайо-Сабиналь, исследовали несколько тупиковых речек. Ночевали на пляже, москиты заели.
– А где Мария? – спросил я.
Ибарлусиа показал на «Пилар» в шестидесяти футах от берега.
– Дону Саксону вечером стало плохо. Рвота, понос, смотреть и то страшно. Он не хотел бросать рацию, но Грегорио уложил его в носовой каюте, и Мария осталась с ним на ночь… поухаживать в смысле. Очень уж ему было худо.
– А сейчас он как? – спросил я.
– Спит, – сказал Гест. – Грегорио и Мария приплывали на «Жестянке» позавтракать с нами пару часов назад, а потом она вернулась одна присмотреть за больным. – Он восхищенно покрутил головой. – Девочка боится воды, но с моторкой управляется как заправский моряк. Если я тоже заболею, пусть и со мной посидит.
– Сплаваю туда, поздороваюсь с ней, – сказал я.
– Да она скоро обратно приедет, – сказал Патрик. – Мы хотели ей риф показать, где вчера рыбачили.
Я скинул рубашку, брюки, туфли и вошел в воду. Она уже нагрелась, но все равно была приятна после жары, крови, песка и пота.
