– Хосе! – удивленно воскликнула Мария, увидев меня, мокрого и практически голого. Поставила чашку с кофе, спрыгнула с короткого трапа на камбуз, бросилась мне на шею. Потом отступила на шаг, смущенно глядя на мои мокрые трусы, и оглянулась на носовую каюту. – Сеньор Саксон спит, Хосе, а шлюпка привязана у борта, если ты…
Я погладил ее по голове.
– Приглашаю тебя на пикник, Мария.
Глаза у нее округлились, как у маленькой девочки.
– На пикник? Но мы только позавтракали…
– Ничего, туда довольно далеко плыть. Как раз к обеду дойдем. Собери что-нибудь в камбузе, а я оденусь пока.
Она снова обняла меня, я похлопал ее ниже талии.
В маленьком отсеке, где мы держали багаж, я надел чистые шорты, поношенную джинсовую рубашку, запасные парусиновые туфли. Потом пошел в носовую каюту и разбудил морпеха.
– Как тебе, лучше?
– Не-ет, плохо. Перепил. Голова трещит.
– Мария хорошо за тобой ухаживала?
– Ага… ты, Лукас, не подумай чего. Я чуть кишки не выблевал, ничего не видел вокруг. Она только…
– Ладно. Ты вчера в патруле поймал что-нибудь?
– Да, – простонал он, сжимая руками голову. – Одна шифровка пришла, когда мы вернулись уже. Ближе к полуночи.
– И ты поймал ее, хотя загибался?
– Ну да. Сидел на полу в наушниках и блевал в ведро. Хемингуэй говорил, что прошлой ночью обязательно надо слушать, не засыпать.
– Записал ты ее?
– Ясное дело. Двадцать шестая страница в моем журнале. Ни хрена не понял, конечно. Новый какой-то шифр.
Я потрепал его по плечу и пошел в радиорубку. «Радиожурнал» – замызганный блокнот на спирали – заканчивался разговором между британским миноносцем к востоку от Бимини и панамским торговым судном. Двадцать шестая страница отсутствовала. Я пошел обратно и опять растолкал Саксона.
– Уверен, что записал? Нет там двадцать шестой страницы.
– Уверен… вроде бы да. Помню, что записывал что-то, и страницу не вырывал… кажется. Черт.
– Ладно, не переживай. Ничего не запомнил, случайно?
Он покачал головой. Скальп у него обгорел на солнце под короткой щетиной.
– Группы из пяти букв, как всегда. Штук двенадцать-тринадцать, почти без повторов.
– В радио, кстати, сигнала нет.
– А, блин. Говно паскудное мать его ниггер долбаный, весь день вчера вырубался. Флотские членососы дали что им негоже.
Говорить с похмельным морпехом – зряшное дело.
Мария все еще собирала корзинку для пикника. Я сел в «Жестянку», смотался на пляж, попросил Фуэнтеса отвезти меня на «Лоррейн». Кубинцы помогли нам пополнить резервные баки, и я подкатил к «Пилар» на катере Тома Шевлина.
– Сеньор Саксон спит. – Мария, осторожно переступив через борт, поставила корзинку на заднее сиденье в кокпите. На ней было белое платье в синюю клетку.
– Вот и хорошо. – Я повел катер к проходу через риф. Мальчики что-то кричали вслед – им не нравилось, что Марию увозят. Я помахал им.
– Нехорошо как-то, Хосе, вот так их бросать…
Я протянул ей руку, она села рядом со мной.
– Ничего страшного. Я сказал сеньору Хемингуэю, что беру выходной. Заслужил. И потом, «Пилар» еще не скоро уйдет, вполне успеем вернуться.
Я вывел «Лоррейн» в открытое море и газанул, оставив два деления до красной черты.
Мария все еще нервничала, но через полчаса немного расслабилась. Ветер трепал ее волосы, хотя она повязала голову красным шарфом, брызги оседали на волосках ее правой руки. День был прекрасный, солнце светило, мы шли на восток по легкой волне.
– Далеко еще до твоего места? – Мария смотрела на южный горизонт, где таяло в дымке кубинское побережье.
– Не очень. – Я сбавил скорость. Здесь начинались опасные рифы, хотя до прилива оставалось не больше часа. – Вон оно, – сказал я, показывая на северо-восток.
Островок насчитывал около двадцати футов в поперечнике и выступал из воды примерно на десять дюймов. Я осторожно подвел к нему катер, отдал носовой якорь. Мария определенно полагала, что я шучу.
– Он же совсем низенький, Хосе, и сесть негде, сплошные камни.
– Это верхушка рифа, которая обнажается при отливе. – Я посмотрел на часы. – Где-то через час она скроется под водой, так что стоит поторопиться.
Мария надулась.
– Я бы лучше на лодке поела, Хосе. Ты же знаешь, я нервничаю, когда вода кругом.
– Как хочешь, детка.
Она достала сэндвичи с толстыми ломтями ростбифа и хреном, мои любимые, холодный картофельный салат, пивные бутылки, завернутые в мокрое полотенце. Даже стаканы взяла и по всем правилам налила в них пиво.
Я поднял свой, как в тосте, осторожно поставил его на скатерку, которую она постелила на моторном кожухе сзади – незачем оставлять следы на красном дереве Шевлина, – и спросил ее по-немецки:
– Что ты такое дала вчера Саксону?
– Что ты сказал, Хосе? Я разобрала только имя сеньора Саксона. Это немецкий, да?
– Не важно, – продолжал я опять-таки по-немецки. – Страничку из радиожурнала ты, наверно, не сохранила?
– Ты меня дразнишь, Хосе, – улыбнулась она. – Ты сказал что-то приятное?
Я перешел на английский.
