Мне не забыть, какими глазами Хемингуэй посмотрел на меня. Ни торжества, ни сожаления, ни шока, ни жестокости – просто бесстрастный взгляд мудрого наблюдателя. Он всё это записывал: не только образы, но и запахи, мягкое покачивание «Пилар», легкий бриз, крики чаек у входа в бухту, даже собственную боль и собственную реакцию. Особенно собственную реакцию.
Он сфокусировал взгляд на мне, подошел. Пятна перед глазами снова слились. Я скользил куда-то, словно наручники больше не держали меня, скользил во тьму, прочь от боли, прочь от всего этого, к долгожданному отдыху.
Пощечины снова привели меня в чувство.
– Не смей помирать, Лукас, – приказывал тенор Хемингуэя. – Не вздумай, сынок.
Я постарался выполнить его указание.
Жизнь мне, скорей всего, спасли братья Эррера. Роберто, хоть и не владел медициной в объеме старшего брата, знал достаточно, чтобы довезти меня до Кохимара живым, а там нас уже ждал доктор Хосе Луис Эррера Сотолонго со своим другом-хирургом. И без Эрнеста Хемингуэя я тоже вряд ли бы выжил.
То, что было после смерти Дельгадо, я помню только обрывками. Хемингуэй после рассказывал, что инстинкт подсказывал ему пересесть на «крис-крафт» – он довез бы нас до Кайо-Конфитес гораздо быстрее «Пилар». Когда он обработал и перевязал мои раны, я потерял сознание и очнулся, только когда он собрался перетащить меня на катер.
– Нет-нет, – бормотал я, хватаясь за его руку. – Эта лодка в угоне.
– Знаю, она с «Южного Креста». Не имеет значения.
– Имеет. Ее ищет кубинская береговая охрана. Они сначала стреляют, а потом задают вопросы.
Хемингуэй, знакомый с этой службой, призадумался и сказал:
– Ты агент ФБР и как ее там… СРС. Взял катер для федеральных целей.
– Больше не агент. В тюрьму сяду. – Я рассказал ему о полночной встрече с лейтенантом Мальдонадо.
Хемингуэй опять уложил меня на сиденье, сел, потрогал голову. Себя он тоже перевязал, но бинт уже намокал от крови, и рана, должно быть, чертовски болела.
– Да. На угнанном «крис-крафте» тебя в больницу лучше не доставлять. «Южный Крест» может предъявить обвинение, а Хуанито Свидетель Иеговы, босс Мальдонадо – даже если сам Мальдонадо помер, – по всей вероятности, знает, что его посылали тебя убить.
Я потряс головой, вызвав новую метель черных пятен.
– Никаких больниц.
– Да. Если пойдем на «Пилар», можно предупредить доктора Эрреру по радио. Или зайти в Нуэвитас, предварительно вызвав врача в порт.
– Разве Дельгадо не сломал радио? – Меня вполне устраивало лежать на мягком сиденье и смотреть в ясное небо. Тучи разошлись, гроза миновала.
– Нет, я проверил. Оно все равно не работало.
– Значит, сломалось все-таки? – Хемингуэй впрыснул мне целую ампулу морфина из аптечки – неудивительно, что мысли еле ворочались.
Он тоже попытался мотнуть головой, застонал и сказал:
– Нет, я просто вынул и спрятал несколько ламп. Надо было место освободить.
То ли волнение в бухте усилилось, то ли я снова терял сознание.
– Место?
– Для документов абвера. – Он показал мне толстую картонную папку. – Решил припрятать их до того, как идти в Манати на встречу с тобой. И хорошо сделал. – Он снова потрогал свои окровавленные бинты. – Ладно, пойдем на «Пилар».
– Фотографии надо сделать, – сказал я. – И от трупов избавиться.
– Эта бухта превращается в долбаное нацистское кладбище, – проворчал он.
Мне смутно помнится, как Хемингуэй фотографировал «крис-крафт» и мертвецов «лейкой», как усадил каждого покойника в отдельный кокпит, как отвязал катер, отвел от него «Пилар» и всадил четыре пули из моего «магнума» в бензобак на корме. Запах бензина немного разогнал мою одурь. Хемингуэй снова подвел «Пилар» поближе, поджег смоченную бензином тряпку – я опознал в ней мою зеленую рубашку – и бросил на катер.
Огненный цветок расцвел на «крис-крафте», опалив краску на правом борту «Пилар». Хемингуэй, заслоняясь от жара на мостике, запустил двигатели и повел лодку по узкому каналу. Я приподнялся, чтобы взглянуть на катер – одного взгляда вполне хватило. Пламя охватило Дельгадо (майора Дауфельдта, поправился я) в носовом кокпите и сержанта Крюгера в кормовом. Когда мы отошли футов на двести, основной и запасной бензобаки взорвались, раскидав по бухте осколки хрома и красного дерева. Несколько королевских пальм на островке загорелись, но скоро потухли – дождь хорошо промочил их. Обгоревшие ветви колыхались на горячем ветру. Осколки падали и на «Пилар», но я не мог встать, а Хемингуэй – сойти с мостика. Они тлели, пока мы не вышли из бухты – в том месте все еще воняло немецкими трупами – и не прошли через риф, держа на запад-северо-запад к глубоким водам Гольфстрима.
Хемингуэй спустился по залитому кровью трапу, скинул осколки за борт окровавленным багром, погасил затлевшую парусину огнетушителем, взятым в камбузе, и пришел посмотреть на меня. Море еще не улеглось после шторма и накатывало на меня волнами боли, но я почти ничего не чувствовал благодаря чудодейственному морфину. Хемингуэй был бледен и трясся в ознобе, но ему морфина не полагалось – он вез нас домой.
