– Лукас, – он потрогал меня за здоровое плечо, – я радировал на Конфитес, что мы ранены. Велел приготовить большую аптечку. Роберто знает, что делать. – Я закрыл глаза и кивнул. – …документы эти треклятые, – продолжал он. – Чего от нас хотел Дельгадо? В чем вообще дело?
– Не знаю, – пробормотал я, – но мысли кое-какие есть. Потом скажу… если буду жив.
– Так уж будь, сделай милость. Хотелось бы знать.
Оперировали меня в доме доктора Эрреры, недалеко от финки Хемингуэя. Первая пуля Дельгадо проделала аккуратную дырочку в моей правой руке и прошла насквозь, не повредив важных мышц и артерий. Вторая попала в правое плечо, оцарапала ключицу и застряла под кожей над правой лопаткой. Доктор Эррера и его друг доктор Альварес, хирург, говорили, что могли бы и пальцами ее вытащить. Она вызвала более обильное кровотечение, но жизни не угрожала.
Третья пуля была посерьезнее. Она направлялась к сердцу, но наткнулась на ребро, срезала уголок легкого и застряла в миллиметре от позвоночника.
– Весьма успешно для мелкокалиберной пули, – сказал мне после доктор Эррера. – Будь у этого джентльмена «шмайссер»…
– «Шмайссер» он заряжал пулями со срезанными головками, – сказал я.
Доктор потер подбородок.
– Тогда мы с вами определенно не беседовали бы сейчас, сеньор Лукас. Лягте и поспите еще.
Спал я много. Через три дня после операции меня перевезли в гостевой домик на финке. Мне делали уколы, давали таблетки, и я опять засыпал. Оба доктора часто приезжали полюбоваться своей работой и подивиться, как мало вреда принесли нашпиговавшие меня пули.
Хемингуэй со швами на голове тоже полежал пару дней.
– Крепкий ты сукин сын, Эрнесто, – сказал доктор Эррера, вторя Дельгадо. – Со всем уважением и любовью.
– Точно, – согласился Хемингуэй, сидя в купальном халате у меня на постели. Мы – доктор, писатель и бывший шпион – пили чистый джин «в медицинских целях». – Постоянно по голове получаю, с молодых лет. В Париже, когда Бамби был маленький, на меня потолочное окошко упало. Неделю в глазах двоилось. Но больше всего мне досталось в тридцатом: мы ехали в Биллингс, и я скатился в кювет. Твоя рука – ничто по сравнению с моей в тот день, Лукас. Она выглядела как часть лосиной туши, которую выкидывают за ненадобностью. Вроде твоей грудной клетки, когда я поливал ее антисептиком на «Пилар».
– Может, сменим тему? – сказал я. – Как поживает миссис Хемингуэй?
Он пожал плечами.
– Прислала мне коротенькое письмо. В Парамарибо, пишет, ничего интересного – песчаные клещи, солнечный удар и скучающие джи-ай. Посмотрела Голландскую Гвиану, посетила исправительную колонию во Французской и собралась домой, но купила карту региона и передумала.
– Что ж на этой карте такого, Эрнесто? – спросил доктор.
– А ничего – кроме столицы, населенных пунктов на побережье и нескольких рек. Река Сарамкока бежит из Парамарибо через зеленые и белые пустые места. Зеленые – это джунгли, пишет Марти, а белые – они и есть белые. На берегу реки стоит крестик – Марти полагает, что это могила путешественника, зашедшего дальше всех. За этим крестом даже сама река не исследована и изображается как пунктир. Марти наняла местного негра по имени Гарольд, чтобы довез ее до этой пунктирной линии.
– Там, боюсь, очень нездоровая местность, – вздохнул доктор. – Сплошь малярия, дизентерия и, мало того, денге – «костоломная лихорадка». Очень болезненна и может длиться много лет, наподобие малярии.
– Марти непременно ее подцепит, – заверил Хемингуэй. – Рано или поздно она всё цепляет. Игнорирует москитные сетки, пьет местную воду, ест местные блюда, а потом удивляется, с чего это вдруг заболела. Я вот ничем не болею, – он потрогал свою профессионально забинтованную голову, – только сотрясения мозга случаются иногда.
– За сеньору Геллхорн – миссис Хемингуэй, – поднял тост доктор. И мы выпили за нее.
Все, конечно, хотели знать, что с нами стряслось. Только Грегорио Фуэнтес ни разу не спросил о наших ранениях, пропаже «крис-крафта», гибели «Лоррейн» и загадочной радиограмме от моего имени. Решил, видно, что босс сам скажет, если захочет сказать. Остальные же без конца приставали с вопросами.
– Это секретная информация, – проворчал Хемингуэй в первый день – такой линии мы и придерживались. С команды, включая мальчиков, взяли клятву молчать обо всем, особенно по части «крис-крафта».
– Что я скажу Тому Шевлину, когда он вернется? – сокрушался Хемингуэй на последней неделе августа. – Если он меня заставит платить за свой катер, я разорюсь. Хорошо бы послать счет ФБР или флоту.
Мы с ним думали, не доложить ли о случившемся Брейдену или полковнику Томасону, – и решили не докладывать. Загадка операции «Ворон» и абверовских документов так и осталась загадкой.
– Возьми с Шевлина клятву и расскажи ему всё, – предложил я. – Пусть гордится, что так хорошо послужил стране.
– И жалеет, что смог отдать стране только один дорогущий катер?
– Может, и так.
