Даша допрашивали в Бюро восемь дней. За это время он, по словам Дельгадо, выдал все контакты их группы, шифры, объекты диверсий и сроки их выполнения. Когда же интерес к нему поутих, Даш добавил информацию о немецкой военной промышленности, новых моделях оружия и субмарине, доставившей группу на Лонг-Айленд. Сообщил также о высадке у Джексонвиля, упомянутой в докладе Хемингуэя послу.
20 июня Бургера и двух других агентов арестовали, и они тоже запели как канарейки.
Гувер дождался встречи флоридских диверсантов с их контактами в Чикаго и арестовал всю четверку 27 июня. В тот же день он известил об этом прессу, но без подробностей. «Со всем остальным придется подождать до конца войны», – заявил пресс-секретарь ФБР. Но в ряде меморандумов президенту Рузвельту и пресс-конференций «не для печати» Гувер, по словам Дельгадо, дал понять, что специально подготовленные агенты ФБР проникли в абвер и обучались в той же разведшколе, что и незадачливые немецкие диверсанты. Мало того: они внедрились также в гестапо и, вполне возможно, в высшее командование рейха. Подразумевалось при этом, что Гувер лично присутствовал при взятии немецких шпионов во Флориде и на Лонг-Айленде.
Через полтора месяца после этих событий я спросил Дельгадо, какую награду получат Даш и Бургер за то, что сдались, выдали своих товарищей и снабдили Бюро ценной информацией.
– Тайные трибуналы уже состоялись, – ответил он. – Всех восьмерых приговорили к смерти. Шестерых уже казнили на электрическом стуле в округе Колумбия. Бургеру за услуги, оказанные США, заменили приговор на пожизненную каторгу, Дашу – на тридцать лет каторги.
– Сентиментален стал директор под старость, – заметил я. – А что же с нашими рапортами? Гувер действительно мог стоять на берегу и ждать, когда эти идиоты высадятся.
– Я передаю твою писанину куда следует, Лукас, – сказал Дельгадо. – Сделать так, чтобы кто-то ее прочел, не в моей компетенции.
«Южный Крест» мог починиться и выйти в море не раньше середины июня, однако Хемингуэй еще в мае начал патрулировать на «Пилар» и готовил свою команду к более длинным рейсам. Иногда он брал на борт всю команду: «начштаба» Уинстона Геста; первого помощника и кока Фуэнтеса; Синмора; Хуана Дунабейтиа; Патчи Ибарлусиа; бывшего барселонского официанта (ненадежного, как я полагал) Фернандо Месу; Роберто Эрреру; американского морпеха-радиста Дона Саксона и меня.
Я запоминал ориентиры, по которым рыбаки находят дорогу. Старый дом около Кохимара показывал, что мы приближаемся к Ондон-де-Кохимар – подводной впадине, где ловится особенно хорошо. Мы называли эту примету «розовый дом» или «дом священника». Оттуда было меньше морской мили – хемингуэевской мили, как мы говорили, – до стрельбища Ла Кабаньи, крепости у входа в Гаванский залив. Хемингуэй и Ибарлусиа говорили, что при сильном течении этот участок просто кишит марлином, но в учебных рейсах нам было не до марлина.
Гольфстрим, великая морская река, проходит восточней Гаваны. Его ширина примерно 60 миль, скорость от 1,2 до 2,4 узла – чем глубже, тем больше. Его хорошо видно – он гораздо синее, чем прибрежные воды вокруг него. Мусорные плоскодонки Гаваны сбрасывают свой вонючий груз в его синеву; их сопровождают чайки, рыбные косяки и местные рыбацкие лодки. Иногда к этому конвою присоединялись и мы, исследовательское судно Американского музея естественной истории со шлюпкой «Жестянка» на буксире.
– Посмотри на это, Лукас, – сказал мне как-то Хемингуэй. – Море дает нам всё: жизнь, пищу, погоду, шум прибоя, ураганы, чтоб было поинтереснее, – и вот как мы ему платим.
Я пожал плечами. Подумаешь, немного мусора. Океан большой.
Хемингуэй назначил учебной базой район вокруг Кайо-Параисо, Райской банки. Для упражнений в стрельбе мы тащили за собой связки пустых баков из-под горючего с намалеванными, по настоянию капитана, злыми физиономиями с челкой на глаза и усиками как у Чарли Чаплина. Это называлось «взять гитлеров».
Мы причаливали к бую и практиковались с ручными гранатами. Чемпионами в этом деле были Патчи и Роберто Эррера – они метали тяжелые «ананасы» немыслимо далеко и частенько роняли их в десяти футах от нас.
– Прямо в боевую рубку, – комментировал Хемингуэй с мостика, глядя на взрывы в бинокль.
У северного конца банки стоял полузатопленный торговый корабль. На нем мы отрабатывали абордажные вылазки: бросали крючья, выскакивали наверх с автоматами и гранатами, лезли по канатам на палубу и врывались в прогнившую рубку с криками «хенде хох!». Немецкая команда, как правило, сдавалась без боя, но иногда, по мнению Хемингуэя, сопротивлялась. В таких случаях мы кидали в люки гранаты, динамитные шашки и живенько съезжали вниз по канатам.
