– Лукас, – сказал он мне на обратном пути, – присматривай, помимо Конторы, за «Южным Крестом» и радируй нам, как только он соберется отчалить.
– Само собой, – сказал я. Он не говорил мне, какой получил приказ, – пусть себе, но жаль было бы застрять на берегу во время чего-то реального. В море мне нравилось больше, чем на финке: даже самые дурацкие учебные выходы были все-таки толковее операций Хитрой Конторы.
Я руководил Конторой, следил за Марией и думал об Эрнесте Хемингуэе. «Выясните, кто он такой», – приказал мне директор Гувер, а я, похоже, еще и не начинал.
Я вспоминал, каким видел его в море.
Мало где проявляется подлинный характер мужчины. Про войну я ничего не мог сказать, поскольку не воевал сам. Мои собственные тайные битвы длились несколько минут, а то и секунд, и единственной наградой было выживание в них. Другой проверкой служит опасность, грозящая твоим близким, но мне некого было защищать и некого терять с тех пор, как я вырос.
Но испытание морем я понимал хорошо.
В море выходят сотни тысяч людей, но выходить туда на собственной лодке, часами не видя земли, как постоянно делал Хемингуэй, – вещь более редкая и опасная. Если хочешь узнать человека, смотри, как он относится к морю – безразлично или с уважением, какого оно заслуживает. Смотри, не заслоняет ли его эго сознание опасности, окружающей человека или людей в океане.
Хемингуэй относился к морю как взрослый и уважал его. Я вспоминал его на открытом мостике: босые ноги инстинктивно расставлены на случай качки, голая коричневая грудь подставлена солнцу, волосы блестят от пота, лицо заросло двухдневной щетиной, длинный козырек фуражки затеняет глаза. С полным вниманием, без всякой мальчишеской бравады, он наблюдал за погодой, течениями, приливом. Возвращался в гавань, когда на горизонте собирались тучи или падал барометр, и встречал шторм лицом к лицу, когда вернуться было нельзя. Никогда не сачковал, не увиливал от собачьей вахты, не боялся работать в льяльных водах, вымазаться машинным маслом, прочистить вручную засорившийся гальюн. Надо – значит надо.
Мне было шесть, когда мой отец умер в Европе. Когда он уехал, мне исполнилось пять. Судя по двум оставшимся у нас фотографиям, на Хемингуэя он нисколько не походил. У писателя грудь колесом, ноги кривоваты, большая голова, бычья шея, а отец был стройный, изящный, узколицый, с длинными пальцами и такой смуглый, особенно летом, что в нашем техасском порту его обзывали ниггером.
Но Хемингуэй в море оживлял мои немногие воспоминания об отце и еще больше – о дяде. Может, тем, что так непринужденно держался на палубе и разговаривал, не переставая наблюдать за погодой. Неуклюжий, плохо видящий, спотыкающийся на ровном месте, на «Пилар» он двигался с грацией настоящего моряка.
Я открыл для себя, что к морю он относится с тем же вниманием, что и к женщинам – по крайней мере, к тем, которые ему интересны. Возможно, потому, что чему-то учится и у него, и у них.
А учится он быстро, это я уже понял. Из наших разговоров я знал, что в детстве, да и в молодости, он не имел о море никакого понятия – только на пароходах через Атлантику плавал. Поехал на войну как водитель санитарной машины – вернулся раненым ветераном, поехал в Европу как репортер – вернулся женатым, планируя поселиться с женой в Канаде, и так далее. Только в 1932-м Хемингуэй начал выходить в море на лодке «Анита», принадлежавшей его другу Джо Расселлу из Ки-Уэста. Расселл научил его основам морского дела, навигации – и бутлегерства тоже, – познакомил его с глубоководной рыбалкой и островом Куба.
После, по словам Ибарлусиа и других, Расселл не раз приезжал на Кубу. Хемингуэй встречал старого бутлегера как любимого деда, катал на «Пилар», поил лимонадом, спрашивал: «Удобно ли вам, мистер Расселл?» Чтил своего учителя, хотя учитель и ученик давно поменялись ролями.
Вот еще одна черта Хемингуэя, которую окружающие недооценивают, думал я. Он из тех редких личностей, кто перенимает чужую страсть – корриду, ловлю форели, охоту на крупную дичь, морскую рыбалку, умение разбираться в винах, гурманство, горные лыжи, журналистику во время гражданской войны, – а вскоре сам делается экспертом и заражает других красотой и азартом того, чему научился. Теперь даже прежние наставники кланяются ему, забывая, что еще недавно он был новичком-любителем.
В шпионаже Хемингуэй пока что любитель и руководствуется разными выдумками. Но что, если я начну учить его реалиям этой игры? Станет ли он экспертом через несколько месяцев? Будет ли разбираться в тонкостях разведки и контрразведки столь же хорошо, как в настроениях опасного, равнодушного океана?
Возможно – но учить его я пока не готов.
От Дельгадо не укрылась ирония моего положения.
– Тебя прислали сюда наблюдать за этими идиотами, – сказал он в самом начале десятидневной экспедиции Хемингуэя на Камагуэйский архипелаг, – а теперь ты ими командуешь.
Я даже не огрызнулся в ответ – был слишком занят.
