Я не просил Дельгадо подтвердить, что специальный агент Норт служит в гаванском отделении ФБР. В четверг я, за отсутствием Хемингуэя, отнес еженедельный рапорт Бобу Джойсу в посольство и спросил между прочим, не появился ли в городе новый агент ФБР.
– Как вы узнали? Реймонд Ледди, начальник филиала и наш связной с ФБР, очень этим расстроен. Специальный агент Норт прислан из Вашингтона десять дней назад. Думаю, он здесь никому не нужен – в Гаване и без него шестнадцать агентов.
– Может быть, у него особое задание? Если это секретно, то, конечно, не говорите – мне просто любопытно, не связано ли это с операцией Хемингуэя.
– Не думаю, что Норт будет участвовать в полевых операциях, – хмыкнул Джойс. – Он что-то вроде бухгалтера – как раз это Ледди и задевает. Они там думают, что Норта прислали с ревизией, посчитать их пенни и песо.
– Что ж, и ревизоры нужны иногда.
Итак, и Шлегель, и ФБР вкладывают в Национальную полицию Кубы многие тысячи долларов. На кой черт? Абвер, надо полагать, платит за то, чтобы «Южному Кресту» не мешали, но за что отстегивает Бешеному Коню и его шефу бухгалтер из Вашингтона? Самое любопытное, что местное отделение тоже не в курсе.
На третьей неделе июня, перед самым возвращением Хемингуэя из похода, я вызвал к себе агента 22.
Был вторник, 23 июня. Мы с доктором Эррерой Сотолонго сидели в тени и обсуждали деятельность Хитрой Конторы.
Доктор знал, конечно, об этой организации, но в отличие от брата в ее ряды не вступил.
– Эрнесто настаивал, но я отказался. Он и кличку мне придумал, Малатобо, но я только посмеялся и опять сказал «нет».
Посмеялся и я, зная, что малатобо – это порода бойцовых петухов.
– Уж эти его прозвища, – вздохнул доктор, попивая джин с тоником. – Известно вам, сеньор Лукас, что себя самого он называет агентом 08?
Еще бы: свои отчеты он подписывал именно так.
– Почему же вы отказались, доктор? – спросил я, зная, что он ненавидит фашизм больше всех, кто ушел теперь в море с Хемингуэем.
Тихий доктор удивил меня, стукнув по подлокотнику кулаком, и отчеканил по-испански:
– Я не шпик! Я был солдатом и снова готов им стать, несмотря на клятву Гиппократа… но не шпиком! Терпеть не могу сыщиков и шпиков!
Мне было нечего на это ответить, и доктор продолжал, глядя мне прямо в глаза:
– А Эрнесто сейчас окружен шпиками. Людьми, выдающими себя за кого-то другого.
– Что вы имеете в виду? – спросил я.
– Возьмем этого миллионера, его друга… Уинстона Геста.
Я не сдержался и моргнул.
– Вулфера?
– Эти клички, которыми он нас награждает, – фыркнул доктор. – У него это как болезнь. Знаете ли вы, сеньор Лукас, что сеньор Гест говорил Фуэнтесу и другим малообразованным членам команды, будто он – племянник Уинстона Черчилля?
– Нет, – сказал я.
– Между тем это так. У себя на родине он известный игрок в поло и охотится на крупную дичь гораздо лучше Эрнесто. Вы знаете, что они познакомились в Кении… кажется, в 1933 году?
– Да, сеньор Хемингуэй упоминал, что они встретились в Африке.
– Сеньор Гест, конечно, muy preparado[39]. Знакомо вам это выражение?
– Sí. Культурный, образованный человек.
– Он больше preparado, чем полагает Эрнесто. Сеньор Гест – шпион.
– Вулфер? – глупо повторил я. – Чей шпион, доктор?
– Британский, конечно. Вся Гавана видела его…
В этот момент у бассейна появился десятилетний оборвыш. Он хлопнул себя по лбу – в виде приветствия, как я после сообразил.
– Что тебе, мальчик? – спросил я мягко. Я его уже видел: он бежал впереди меня, когда я впервые приехал на финку. Если кто-то из людей Хемингуэя передает свои сообщения через ребенка, надо сделать этому многоумному человеку внушение.
– Я Сантьяго Лопес, сеньор Лукас. – Под его распахнутой, без единой пуговицы, рубашкой торчали ребра – похоже, он уже несколько дней ничего не ел. Надо отправить мальчугана на кухню, пусть его там покормят.
– Хорошо, – сказал я.
– Вы хотели видеть агента 22.
Я взглянул на доктора и закатил глаза. Вот тебе и эффективная работа – детей вместо себя присылают.
– А сам он не мог прийти?
– Он, то есть я, пришел. Как только получил ваш приказ, сеньор.
Доктор ответил мне своей мудрой усталой улыбкой, и я увел агента 22 в тень смоковниц, чтобы расспросить его о передвижениях грозного лейтенанта Мальдонадо.
В последующие недели не произошло ничего особенного, если не считать наших домашних дел. После я вспоминал июнь – июль того года как затишье перед бурей; я не знал тогда, что за буря нам предстоит и разразится ли она вообще, но каждый день был полон тревожного ожидания, знакомого каждому моряку, видящему штормовые тучи на горизонте.
21 июля 1942 года Хемингуэю исполнилось сорок три. В ту и следующую ночь мы с ним о многом переговорили в кокпите «Пилар».
