Мы ушли в противолодочный патруль на шесть дней. На борту были сыновья Хемингуэя Патрик и Грегори – Мышка и Гиги, как он их называл, – Фуэнтес, Гест и я. Больше никого. Три дня мы следили за бесцельными перемещениями «Южного Креста», слушали эфир, перехватывая порой переговоры капитанов субмарин на немецком, держали связь с базой в Кайо-Конфитес и ждали, когда яхта сделает первый ход. В четвертый день налетел шторм, и мы ее потеряли, но перехватили радиоволны с подлодки близ Ки-Романо и пошли туда вечером пятого дня.
Хемингуэй помогал мне вести лодку в сумерках. Мы пересекли устье Пунта-Практикос, прошли маяк Матернильос на Ки-Сабинале, малым ходом проползли Старый Багамский канал. Фуэнтес стоял на носу, высматривая рифы и мели.
Проходы между мелкими островами, глубиной два фута, а то и меньше, часто переходили в речки, текущие с островков. Маленькая гавань на Ки-Романо принадлежала деревне Версаль, состоящей из полудюжины хижин на сваях, наполовину заброшенных. Мы бросили якорь у мыса Пунта-де-Мангле и три дня обследовали на «Жестянке» бухточки и протоки, спрашивали рыбаков, не видели ли они большую яхту или моторку, и пытались засечь подлодку по перехваченным нами сигналам.
Застряв в полной заднице среди мангровых рощ и перечных кустов, мы постарались, чтобы день рождения Хемингуэя прошел как можно приятнее. Мальчики вручили папе красиво завернутые подарки, Гест презентовал две бутылки прекраснейшего шампанского, Фуэнтес вырезал из дерева фигурку, развеселившую именинника, и приготовил праздничный ужин. Один я ничего не припас, только тост за него поднял.
На первое у нас было спагетти. Фуэнтес бросил в кипяток весь рулон, разломив его пополам. Взятую со льда курицу он отварил в бульоне из свиных и говяжьих костей, перемолол, добавил в фарш процеженного бульона. В маленьком камбузе пахло так вкусно, что слюнки текли.
Затем в фарш отправились галицийский хамон и чоризо. Фуэнтес поперчил все это и поставил тушиться, а слитые спагетти чуть-чуть подсахарил. Поставил на стол миску с соусом и крикнул, чтобы все бежали на камбуз и накладывали тарелки.
Пока мы уминали спагетти, кок приступил к главному блюду. Когда мы утром поймали рыбу-меч, Фуэнтес тут же отрезал от нее шесть больших ломтей и замариновал их. Теперь он, не переставая с нами болтать, обжаривал их на медленном огне в сливочном масле, выжимая на них лимон. Даже запах поджариваемого стейка не мог сравниться с этими ароматами. Каждый ломоть он положил на тарелку, добавив зеленый салат и тушеные овощи. Для Хемингуэя готовился попутно особый соус из перцев, петрушки, изюма, каперсов и мелко нарезанной спаржи.
– Извини, Эрнесто, – сказал Фуэнтес. – Я хотел подать крабов и фрикасе из осьминога, но ни крабы, ни осьминоги нам на этой неделе не попадались.
Хемингуэй хлопнул его по спине, налил ему вина и сказал:
– В жизни не ел ничего вкуснее, compadre[40]. Блюдо, достойное короля.
– Sí, – согласился Фуэнтес.
На следующую ночь мы с Хемингуэем стояли собачью вахту, и он разоткровенничался как никогда раньше. Сначала мы обсуждали, сможем ли найти «Южный Крест» и что будем делать, если найдем; говорили о странном направлении, которое приняла работа Хитрой Конторы в последнее время; поминали отбывшую в свое карибское турне Геллхорн. Потом диалог перешел в его монолог. Кокпит освещали только лампа у нактоуза и звезды; их купол медленно вращался над нами, не тускнея даже за кустами и мангровыми деревьями, окружавшими нашу бухточку.
– Как думаешь, Лукас, долго еще продлится эта войнушка? Год, два, три?
Я только плечами пожал. Мы пили пиво со льда из запотевших бутылок.
– Я думаю, лет пять, не меньше. – Хемингуэй говорил тихо – то ли чтобы не разбудить остальных, то ли потому, что устал, подвыпил и это были скорей мысли вслух. – Может, все десять. Может, она вообще навсегда. Зависит от того, какие нам наметили цели. Одно ясно: обойдется это чертовски дорого. Мы-то еще оплачиваем счета, но таким странам, как Англия, каюк. Даже если немцы их не захватят. Даже в случае победы их империя обанкротится.
Я молчал. В последние две недели он перестал бриться – сказал, что на коже у него раздражение из-за солнца, и оброс бородой, но я подозревал, что ему просто нравится походить на пирата.
– Я тоже оплачиваю войну, которую не хотел. – Он тщательно выговаривал слова, показывая, что действительно много выпил. – Пришлось занять двенадцать тысяч, чтобы внести налог за прошлый год – сто три штуки. Извини, что я про деньги, Лукас, это за мной не водится, но господи боже… сто три штуки налога. Можешь в это поверить? Если боги хотят тебя погубить, сначала позволяют тебе добиться успеха. Мне надо выплатить эту ссуду и заработать побольше, чтоб не остаться без гроша, когда я вернусь с войны… если вообще пойду воевать.
Он выпил еще и откинулся на спинку сиденья. В мангровой роще у нас за кормой кричала ночная птица.
