Анатолий Степанович никак не нащупает ногами тапочки, шарит по стене в поисках выключателя.
Вспыхнула лампочка, заливая горницу светом. Анатолий Степанович на секунду зажмурил глаза, затем широко раскрыл их. По стене испуганно метались два таракана. Свалившись на пол, юркнули в щель между половицами.
Анатолий Степанович остолбенело застыл возле печи. Он не мог ни объяснить, ни понять того, что с ним произошло. Все его благие намерения вдруг исчезли, как исчезла и темнота, навеявшая их. Словно яркий свет отрёк его от всего, чем он только что
Анатолий Степанович хотел потушить свет, но поднятая было рука безвольно опустилась.
Ничего он не мог сказать матери. А уж угрожать Антонине… Господи, да куда ж он без нее? Ведь он весь, от макушки до пят, вылеплен ею. И нет Анатолию Степановичу шагу ни назад, ни в сторону. Единственное, что он может, так это только мечтать, как мечтал минуту назад.
Он переводил взгляд с пола на стены, и беспощадная мысль сверлила сознание. Помечешься-помечешься ты, Толик, как захваченный врасплох таракан, и шмыгнешь обратно в свою щель. Ни характера в тебе, ни самолюбия…
«Ну, это мы еще поглядим, — хорохорился Анатолий Степанович. — Поглядим».
А из залика, из-за опрятных ситцевых занавесок уже подала голос чутко спавшая мать.
— Ты, сына?
Анатолий Степанович вздрогнул, оторвал от пола босые ноги.
— Напиться я.
Но вместо того, чтобы идти к ведру, отодвигает занавески, проскальзывает в зал.
— Я что хотел, — с трудом шевелит он языком. — Ты не волнуйся. Мы с Мишей всегда рядом с тобой. Я прямо сейчас, сию минуту, завожу машину и в город — предупредить своих. Антонина, она баба не вредная. Только с виду норовистая. — Анатолий Степанович был рад полутьме в
— Куды в такой час? — отговаривает его мать. — Потерпи до свету.
— Поеду, — стоит на своем Анатолий Степанович.
Настасья Меркуловна вздыхает.
— Жена в доме всему голова. Как она посчитает нужным, так тому и быть. Передавай Петровне поклон от меня.
Анатолий Степанович готов провалиться сквозь землю. Мать, неразговорчивая смолоду и сохранившая это качество до преклонных лет, распознала неискренность сына, но не подала виду.
Он поспешно одевается, так же поспешно, не заходя в залик, прощается с матерью.
— В добрый час, — доносится из-за ситцевых занавесей.
Анатолий Степанович с тяжелым сердцем идет к дверям. Кто знает, может, и в последний раз слышит он материнский голос.
Небо словно повернули. Звездный атлас был расположен теперь совершенно иначе. Яркая звезда, горевшая голубоватой свечой прямо над головой, теперь блещет у самого горизонта. А на том месте Большая Медведица. Рядом с ней, как ночная бабочка в полете, разметала стромкие крылья Кассиопея. Чуть в стороне — половинчатый диск луны. Она висит еще низко, и поэтому кажется, что ползет вверх, скользя по белому гребню крыши.
Анатолий Степанович неотрывно смотрел на дорогу, старался ни о чем не думать. В автомобиле, за надежными дверцами, ему несравненно спокойнее. Все уже позади. И он наконец в привычной обстановке. Всеми своими порами, каждой клеткой Анатолий Степанович ощущает эту обстановку и радуется ей, как дитя. Он любовно поглаживает коврик на сиденье, облегченно вздыхает. Но состояние блаженства длится недолго. Анатолий Степанович настораживается, весь уходит в слух. В этот тщательно оберегаемый мирок не должна просочиться ни одна тревожная мыслишка, ни один намек на нее.
«Жигуленок» мчит его домой. Что там, позади? Анатолию Степановичу не хочется об этом думать. Вперед! Только вперед. Он снова расслабляется, но что-то скребется у него на душе. Что? Анатолий Степанович бросает взгляд в сторону, но тут же отворачивается. Он не может спокойно смотреть на снег, видеть его немеркнущее сияние. Быстрее в город! Туда, где снег безжалостно истоптан, перелопачен, свален в большущие кучи. Даже не верилось, что для Анатолия Степановича еще недавно не было ничего дороже, как зарыться в него с головой, исторгая ликующие крики. Святая наивность… На свете всему есть цена. И снегу она… сожми в кулаке — потечет одна вода.
Сучилин мрачнеет, глубоко задумывается. А может, не так уж всё и просто на свете?
Он вдруг пугается, беспокойно оглядывается. Светящиеся точки по-прежнему мерцают на белом покрывале. Но уже не души, не судьбы людские напоминают они Анатолию Степановичу. Он трусливо съеживается, сигналит что есть мочи, пытаясь заглушить безотчетный страх.
Но тщетно…
Непроходящий страх гонит его дальше — и холодное снежное мерцание, как солнечными лучами, режет глаза…
Бесснежная, сырая зима стыдливо прикрывается низким сводом неба, рядится в ранние сумерки, хоронится за густым туманом.
