Травы лежали сплошным ковром, как будто склонились друг к другу перед наступлением ночи. Граница луговых и запыревших трав отчетливо различалась. Луговые были темнее, казались почти матерчатыми, мягко-ворсистыми на ощупь. «Дикие» — наоборот, жесткими, медно-коричневатыми. Они зияли редкими плешинами. Стелющийся сумрак окутывал всё кругом, лишь участок пустоши был еще виден, долго вырисовывался тусклым пятном, как свет сквозь закопченное стекло.
Алексей Семенович не знал, что с ним творится. С горьким сожалением следил, как опускается ночь и теряются очертания низины. Что-то ранее неведомое входило в него. И дразняще медленно разгорались звезды.
«Все просто, — размышлял он. — У природы свой черед. И нет ей никакого дела до того, как прожил ты день минувший, с пользой или впустую».
Алексей Семенович отдавал себе отчет в том, что ему больше не ночевать в некогда родном доме. И не только потому, что не будет прямого повода — он сам станет искать любой предлог, чтобы избежать этого. Его ничто не связывает с миром, в котором он прожил около сорока лет. И если и тронуло его, задело ненароком, то мимолетно. Не такой он человек, чтобы всерьез призадуматься.
Свояк, конечно, по-своему прав. Но легко разглагольствовать об очевидном. Тем более становиться в позу: «
Гостенин усмехнулся. Вроде и закваска в Кольке мужицкая, а туда же, витает черт-те где. Не-е-ет, с ним у него торг окончен. Не какой-нибудь там философский, а жизненный, реальный. Ничего, не обеднеет. Дом, как говорится, полная чаша: хозяйство, автомобиль. Не будь этого, не здорово хотелось бы еще чего-то.
И тут Алексей Семенович засомневался. Почувствовал, как выпало звено в его логически связанной цепочке. Характер человека не поставишь в зависимость от его жизненных условий. Это врожденное.
Алексей Семенович ощутил легкую зависть. Выходит, что суждено одному, не дано другому. И сразу разозлился, мысленно прикрикнув: «И чего им всем надо?»
Звезды обрисовали границы неба. Сколько их, ярких и блестящих, трепетно мерцающих или льющих ровный свет. Выше, ниже. Где густо, а где и мало. И будоражащий, пробирающий душу холодок…
Гостенин мучительно напрягал память, пытаясь вспомнить, когда он видел такое.
Давно, очень давно. Еще почти мальчишкой, получив диплом… Председатель заскочил перед ужином в его бригаду, поздравил бывшего заочника. Свой, а не залетный специалист.
Проводив Михалыча почти до самого хутора, Алексей возвращался обратно, любуясь ночным небом. И чудно ему было, что никогда раньше не замечал, какое это притягательное зрелище. А рука ныла после крепкого пожатия: «Жизнь, Леша — истое служение делу».
В сутолоке забот он забыл о напутствии председателя. Может быть, потому, что повседневные заботы, как он считал, и были его делом. Он прилежно исполнял все приказы. Решительно пресекал всякую самодеятельность. Холодно относился к любым предложениям, идущим вразрез с общепринятыми установками. И даже когда его пропесочили за слепое соблюдение тех самых установок, он не возмутился, не покаялся, считая это проявлением
И Алексею Семеновичу вдруг стало одиноко под темным, безлунным небом.
«Надо было днем уезжать, — корил он себя, — на худой конец вечером. А меня черт попутал с этим Николаем».
Гостенин пытается вернуть себе прежнюю уверенность…
«Основное я выполнил. Во всяком случае, то, ради чего притащился сюда».
Осторожно склонившись над краем крыши, ищет ногой ступеньку…
В хате давно спали.
Алексею Семеновичу постелили возле двери, и он ее так и оставил открытой, вслушиваясь в стрекотание сверчков.
«Выполнил», — шепчет он, пытаясь уснуть.
Но сон не идет. Алексей Семенович ворочается, отгоняет непрошеные мысли…
«Видимо, неспроста Николай затеял разговор, — думает он. — Мы с ним люди несхожие. Хотя в целом делаем одно дело».
Гостенин встрепенулся.
«Конечно, одно. Но суть не в том. А в чем? В расхождении мнений? Это само собой…»
Вздохнув, он садится, видит стену сарая, высокое дерево в соседском дворе, за ветви которого словно зацепилась лучистая звезда. И тут же по ассоциации вспоминает слова Михалыча…
«Так вот в чем соль, — поражается Алексей Семенович догадке. — Не просто дело, а сам
Гостенин вне себя. Через столько-то лет постиг он нехитрый житейский смысл.
Алексей Семенович как можно громче скрипит дверью, выходит. Что, если Николай услышит? Поговорить бы с ним откровенно, по-родственному. Но захочет ли? Всё наболевшее он и так высказал.
Кусочек неба над головой, многоярусный слой звезд…
Между ними и землей — плотная ночная тьма. Все деяния рук человеческих сокрыты ею.
