Какое-то мгновение Алексею Семеновичу хочется, чтобы никогда не наступил рассвет. Но только мгновение. Он закрывает дверь, ложится. Укутавшись в одеяло, засыпает. И ясно вдруг видит пляшущих людей… Образовав большой круг, несутся мужчины и женщины, неразборчиво крича. Николай, наблюдая за ними, что-то хрипловато говорит. Алексей Семенович заклинает его остановить немыслимый шабаш. «Нехай резвятся, — смеется Николай, — это же… — и протягивает руку. — Давай и ты к ним». — «Нет», — отшатывается Алексей Семенович и прячет голову под одеяло.
Проснулся он весь в поту. Было уже светло. В соседней комнате, позевывая, убиралась Анна. Во дворе гремел рукомойником Николай.
Гостенин с замиранием сердца ждал, когда он войдет. Но Николай сразу ушел.
Захватив портфель в одну руку, плащ в другую, Алексей Семенович попрощался с опешившей сестрой. До самой околицы ему никто не встретился. Лишь обогнал старенький грузовик, оставив рубчатый след на прибитой росой пыли. Гостенин облегченно вздохнул. Вот оно, шоссе, рукой подать. Попуткой на станцию — и домой. Там его никто ни в чем не обвинит. Никто не скажет, что он…
«Да и кто скажет, кто?» — выпрямил спину Алексей Семенович.
Он не видел, как из-за рощи, разливаясь всюду красными волнами, поднимается солнце. Холодные лучи стрелами пересекли дорогу.
Алексей Семенович оглянулся, закрыл глаза.
Бежать было бессмысленно. То, чего так боялся, настигло его… И крепкие ноги подкосились, когда он услыхал в себе хлесткое, как приговор: «Эх, дурак!»
Теперь Корней не спал ни ночью, ни днем… Тяжелые предчувствия не давали покоя, и чем больше пытались обнадежить врачи, тем больше одолевала тревога.
Единственная радость появилась, когда перевели на освободившуюся койку возле окна и он не стал видеть соседей по палате. Ни к чему они были Корнею Семеновичу. Закинув руки за голову, подолгу не сводил глаз с широкого с двойными стеклами окна. Оно выходило в больничный парк, пышущий осенним разноцветьем. Но Корней видел лишь крону невысокого каштана. Желто-пушистых листьев на дереве становилось все меньше. Старик загадал: когда слетит последний листик, он умрет. И Корней молил Бога, чтобы не было сильного ветра и не ударил мороз.
Ветер дул пока слабый, дни после дождей в начале октября установились погожие. Корней Семенович бодрился, замечая пролетающую за окном паутину. Она переливалась всеми цветами, и старик опасался, чтобы какая птица случайно не оборвала эту стромкую, живую нить…
С того места, где жили сыновья Корнея, попасть в областной город — целое дело. Раньше, когда до райцентра ходили «Ракеты», было проще, главное — на пристань попасть. Дальше по Дону куда угодно доберешься.
Но пристань давно переоборудовали под бар, причал по дощечке растащили досужие станичники. Автобус, колесивший по району, стал делать не две, как обычно, а лишь одну ходку. Да и то не всегда заворачивал с трассы в отдаленные, как и хутор Корнея, селения.
Старший сын Семен жил с отцом, выстроив рядом со старой хатой добротный особняк. Младший Борис ютился на краю хутора в дощатой халупе, сдав дачникам свой дом.
Борис смиренно переносил неудобства, а пуще всего упреки жены.
Ругала она Бориса и в это утро, когда он поднялся ни свет ни заря, чтобы идти к брату.
Бориса пробирала знобящая дрожь. Соображая, где бы похмелиться, привычно огрызался:
— Не гунди, и так мутит.
Дачники еще спали. На веранде Борис нашел после вечернего застолья остатки жидкости в плоской бутылке, хлебнул из горлышка.
Одет он был в мятые вылинявшие брюки, легкую навыпуск шведку. Чтобы лишний раз не маячить перед женой, сдернул с гвоздика пиджак квартиранта.
— Нихай скажут спасибо за мою доброту, — с вызовом погрозил он пальцем.
По пьянке он хорохорился перед дачниками, намекая на свои права хозяина.
Второй год Борис нигде не работал. Жена нанималась на сезон в какое-то мудреное АО, помогала скупать овощи у селян. Борису не нравилось ее занятие. Городские «фирмачи» были нагловато-высокомерные, не стесняясь приударяли за женщинами. Супруга в ответ сама пилила мужа, дескать, шел бы помогать брату; как никак первый фермер на всю округу. Борис не без злорадства ухмылялся: «Погоди, Сёмка обанкротится, мигом с „волги“ на лисапед пересядет».
Борис вспомнил уже на улице. Кажется, третьего дня, когда братья договаривались съездить проведать отца, Семен жаловался на двигатель… Может и права жёнка? Чего переться в такую рань, если машина не на ходу.
Сырой утренний воздух слегка пах цвелью. На другой стороне улицы разгорался оставленный с вечера костер. Косматый клубок еще низкого солнца разматывал свою нескончаемую красно-желтую пряжу.
Среди поредевшей листвы совсем близко виднелся став; за ним горбилась корявая грунтовая дорога. По ней-то и мчался юркий УАЗик, прыгая на кочках.
Пока Борис в раздумье докуривал папиросу, УАЗ уже тормозил. Семен, открыв дверцу, нетерпеливо пригласил брата.
— Такси к самому порогу подал! — Борис не без удовольствия плюхнулся на заднее сидение, задел плоский «дипломат». — Со своей канцелярией и спишь в обнимку?
