Конте не отставал от Жана и следовал за ним буквально вплотную. Энтузиазм Жана быстро начал угасать. В попытке оторваться от Конте он начал вилять между рядов тележек носильщиков и выскочил на железную дорогу, перебегая по рельсам.
– Остановись! Жан, остановись! Остановись же ты, кретин!
То ли Жана Фавро оглушил экстаз власти, то ли страх лишиться бесценной побрякушки, но он не заметил, как прямо на него мчал на всех парах гудящий состав…
В этот момент подоспели парни из Интерпола – Бёртон и Мерц. Ричард сразу подбежал к Рохану, волочившего на спине Адриана, а Бёртон, спрятав руки в карманы, поплёлся к Конте, стоявшему в толпе орущих зевак.
Адриана мигом доставили в больницу Нейи. Лаваль сам лично организовал лучших врачей страны, даже вызвав некоторых из миссии зарубежом. Перстень, который был в кармане у Жана, неожиданно пропал – под зорким глазом Бёртона всю станцию, рельсы и каждого встречного-поперечного зеваку обшарили до костей и рассмотрели каждую щель практически под микроскопом. И никаких следов злосчастного перстня…
Под дверью палаты Адриана в критический момент дежурили все – Рохан, Триаша, Решту, Ташлен, Конте, Бёртон и Мерц. Протекал час за часом в мучительном ожидании, а изменений не происходило, врачи продолжали разводить руками. Адриан был бледен, уже совершенно не разговаривал и не шевелился, хотя затуманенным разумом всё понимал. Испытывая тяжёлое опустошение и сильную, то затихавшую, то вновь нараставшую боль по всему телу, он и сам понимал, что пиши давно пропало.
С наступлением вечера, мастистый профессор института Нейи, слывший самым из самых светил медицины вынес вердикт: следующие часы до утра будут решающими, и скорее всего, последними для Адриана.
– Это так ужасно, просто вот так сидеть и ждать, понимая, что ты ничего не можешь сделать, ничем не можешь помочь… Судьба всё-таки жестока, не щадит лучших из нас, в то время как худшим достаётся лёгкий и быстрый конец… – страдал в голос Грег, уперевшись локтями в свои колени.
– Грег, ты считаешь, что если человека протащила многотонная махина по железякам, выдавив из него все кишки, то ему чертовски повезло?! Я уже говорил, когда ты расстроен, лучше молчи. Чёрт, я виню себя за недальновидность, я ведь мог успеть или хоть как-то его задержать…
– Он что-то сказа тебе, Конте? – ни с того ни с сего спросил вдруг Бёртон, который предпочёл стоять, подперев спиной больничную стену.
– Жан? Нет, но говорят, что он каким-то образом ещё был жив. Чудовищное зрелище, хотел бы я не видеть этого.
– Нет, я об Адриане. Ты был у него в палате час назад. Я знаю, что он слаб, но ещё пока узнаёт нас.
– Сказал лишь пару слов. Канари и Люсьен.
– И что это значит?
– Канари, то есть, канарейка, это прозвище Жана, которое дал ему в детстве Люсьен Фавро, его отец и покойный брат Адриана. Вот так Адриан и догадался, что Жан и есть тот самый связной.
И коридор снова погрузился в тишину – лишь стук часов не давал забыть о том, что время неумолимо истекает…
Ташлен растворился в своих страданиях, и просто уснул. Бёртон продолжал стоять на том же месте, но его глаза также были сомкнутыми – в таком виде он походил на спящую лошадь. Мерц и Решту вышли на перекур, а Рохан сидел на телефоне, пытаясь через отца доставить в Париж лучших докторов Индии. Конте и пока ещё мадемуазель Пратхамуштра, по сути остались наедине.
– Извините меня, господин Конте, но я предупреждала вас об этом ещё в гостинице. – прервала тишину Триаша.
– Да, детка, не успел я рассчитаться за убийство одной змеи, как тут же убил вторую…
Триаша пересела к Конте поближе, и спокойным, убаюкивающим шёпотом сказала:
– Господин Конте, мой дедушка брахман передал мне все свои знания, которыми владели величайшие светочи Индии. Я знаю, как спасти вашего друга, но… Плата может оказаться слишком высокой.
Конте оживился и поднял глаза:
– Сколько?
– Всё, что осталось. Цена жизни друга равна вашей собственной. – тихо ответила Триаша.
Конте улыбнулся, ведь никто не может знать своего остатка на счётчике жизни.
– Эх, детка, хоть я и не особо верю во все эти чародейства, но я согласен. Согласен, потому что нет другого выбора.
Триаша взяла ладонь Конте, и вложила в неё что-то шероховатое, но с виду, очень знакомое:
– Это чешуя той мёртвой змеи. Сожгите её этой ночью на своей ладони – звёзды будут благосклонны. Нужно будет потерпеть, чешуя должна гореть на голой коже. После чего этот пепел отдадите сразу мне. Я приготовлю из него лекарство.
Конте недоумённо посмотрел на пёстрые чешуйки, и в своей обычной манере, спросил:
– И когда мне выставят счёт за эти услуги?
– На следующее утро я дам вашему другу снадобье, а вы вернётесь на то место, где было утеряно кольцо. Как только произойдёт искупление, ваш друг сразу поправится. Главное, чтобы всё было сделано до рассвета.
Весь вечер Конте не находил себе места, сжимая в руке змеиную шкуру и считая часы до полуночи. Периодически он разворачивал её, растягивал, и удивлённо задумывался: «Интересно, как она содрала эту кожу с той змеюки? Занятная же вещица».
