Во-первых, Макиавелли противопоставляет себя тем, кто следует «воображаемой правде». Он имеет в виду максимы книги, которые противостояли тем, что основывались на узком политическом идеализме и предполагали существование политического строя, который никогда не существовал[461]. Замечание при большом желании можно посчитать как направленное в адрес Платона с его «Государством», однако Никколо почти наверняка имел в виду своих куда более современных коллег. Эта реплика имеет целый ряд аспектов, в том числе
– речь идет едва ли не о ключевом моменте в научном познании, причем во всех дисциплинах;
– флорентиец здесь очень четко проводит грань между своими предшественниками и собственным трудом. Фактически он отметает идеи своих предшественников как проистекающие из неверных посылок и провозглашает себя родоначальником нового направления в науке и политике;
– Макиавелли в данном случае использовал беспроигрышный ход в заочной полемике с конкурентами, полемически обвинив их в незнании предмета, о котором они пишут;
– поскольку эти «сомнительные» авторы пишут о государствах на деле «невиданных и неслыханных», то читатель автоматически приходит к уверенности, что уж в книге Макиавелли этого нет, что тот четко знает свой предмет и конкретно рассказывает о конкретных государственных делах.
Во-вторых, противопоставление идет конкретно с теми, кто поддерживает распространенное мнение о том, что, говоря современным языком, политика должна делаться чистыми руками, отвечать требованиям морали и быть безукоризненной в этическом отношении. Марк Юсим считает высказывание относительно правды «не воображаемой, а действительной» едва ли не ключевым в творчестве Макиавелли. Комментируя Карла Маркса, заявившего, что, «начиная с Макиавелли, Гоббса, Спинозы и т. д. в новейшее время, не говоря уже о более ранних авторах, сила изображается как основа права; благодаря этому теоретическое рассмотрение политики освободилось от морали и был выставлен постулат самостоятельного подхода к политике»[462], он высказывает мнение, что освобождение теоретического анализа политики от морали не значит, что оно «вообще исключило мораль, а тем более оценочные суждения людей из поля зрения науки».[463] Еще одна точка зрения: цель Макиавелли в его рассуждениях – «подлинная правда». Из рассуждений итальянского мыслителя видно, что «он не столько разделил политику и мораль, сколько взглянул со стороны на ценностные ориентиры, которыми проникнута вся политическая жизнь»[464].
Мнений множество, часть из них можно как-то соединить если не в единое целое, то в единую общность, а вот часть высказываний откровенно противоречат друг другу. Читатель этой книги, вероятно, уже привык к данной ситуации. Противоречив был не только Никколо, к единой точке зрения не могли прийти и его комментаторы.
В частности, выглядит вроде бы неоспоримой мысль, что Макиавелли был не моралистом или философом, а политическим мыслителем[465]. Скептик мог бы сказать – как бы ни так, он не был ни первым, ни вторым, ни третьим. Оптимист сказал бы, что автор «Государя» совмещал в своем подходе все три названных свойства. Супероптимист (автор данных комментариев) добавил бы к этому перечню еще и качества политического аналитика и политконсультанта. Интересно, что все были бы одновременно правы и неправы. Представляю, как бы хохотал над этими мнениями легкомысленный Никколо…
В переводе Юсима: «Многие воображали себе республики и княжества на деле невиданные и неслыханные, ведь между тем, как люди живут, и тем, как они должны были бы жить, огромная разница, и кто оставляет то, что делается, ради того, что должно делаться, скорее готовит себе гибель, чем спасение, потому что человек, желающий творить одно только добро, неминуемо погибнет среди стольких чуждых добру. Поэтому государю, желающему сохранить свою власть, нужно научиться быть не добрым и пользоваться этим умением в случае необходимости».
