Технику почти всю отремонтировали. Иван с механиком Василием Грибќковым за-нимались коровниками. Трубы газовики все же привезли. Без бычка не обошлось, но об этом помалкивали. Жизнь кривобока, каждого в свою сторону тянет. Вот и ходи юлой. Старик Соколов с двумя плотќниками, больше по воскресениям, пристраивал навесы к ста-рому нагуменнику — зерновому току. В нем были прилажены трубы с проделанными в них отверстиями для выдувания горячего воздуха. Над трубами смонтиќрованы подвижные ко-лосники. Все изготовлено по замыслу Дмитрия Даниќловича и по чертежам Ивана. Просто и прочно, по-крестьянски, чтобы хлеб обмолачивать сухим, под крышей, как и встарь, бы-вало.
Чувствуя вину, что месяц прогулял, Дмитрий Данилович допоздна проќпадал на своем току. Яков Филиппович поостудил его рвение:
— Ты, Данилыч, не больно ратуй. Надсада животу не на пользу. А то одно знаем: "Давай, давай!" С пупа сорвешь, и сделанному не рад буќдешь. А тебе для правды беречь себя надобно. Кто мужикову душу, в потемки загнанную, на добро направит?.. Сам коли по тихости и выбиќрайся, да заметен при этом не будь, чтобы зависть не навлечь и переќучивать тебя не принялись.
Это верно, рассудил и Дмитрий Данилович. В надрыве проку нет, себя не резон опережать. Через силу не тянись, сперва умком запасись. Таќкое реклось в доме Кориных исстари. Твердилось и старым и малым ныне и присно, как молитва. И каждый раз с но-вым смыслом от опыта доброго.
Хотелось Дмитрию Даниловичу и комягу закончить. Выбирал время и отделывал ее по вечерам. Старое ремесло забывать не резон. Это едино, что родство свое затерять.
В сарайчик мастерскую заходила Светлана. И Дмитрий Данилович за раќботой до-рассказывал ей о дедушке Даниле. Потом слушал свой голос, голос Ивана и Анны. И что-то еще довоспоминал. Светлана переписывала все в тетрадь, отдельно узнанное от Дмит-рия Данилыча, отдельно от Ивана и Анны Савельевны. Получалось как бы Евангеќлие — благая весть потомкам от сородичей. Вроде и забава, коротание зимнего досуга. А когда все заносила на бумагу — повествование о жизни потомственного крестьянского рода Ко-риных. О знатных госпоќдах принято в книгах рассказывать, но корни-то и господского дерева держатся мужиком. Не на виду они, не то что крона, но без корней нет и кроны.
Частенько вечерами, на досуге, наведывался в сарайчик-мастерскую Терентьич — Федор Пашин, недавний бригадир, а теперь ночной сторож при моховской ферме. В мо-лодости тоже делывал комяги. Глядя глазом мастера на работу Дмитрия Даниловича, что-то и высказывал. В тепле от живого огня в печурке, запаха дерева, от человеческих голо-сов, становилось просторно и уютно. Будто ты в поле или в лесу. Вспомиќнали, кто какие комяги мастерил. Со своими выдумками, с секретами ходкости на воде, с особой пропит-кой днища и боков берестяным дегтем с живицей и льняным маслом. Недавно вроде бы все было, а уж старина, и не у многих она в памяти. А чего бы забывать-то — река-то преж-ней оставалась. Хотя и не совсем. Нет на ней мельницы, подпиравшей воду вровень с бе-регами. И нет прежней рыбы, и совсем перевелись раки… В разговорах-воспоминаниях с какой-то тоской и обидой, Терентьич высказал, смутив Светлану: "Земле нашей при таких нас, все равно, что здоќровой бабе с легченым мужиком".
В суждениях старых пахарей о себе, Светлана улавливала вселенскую их боль за весь свой страдающий люд. И ее самою охватывало тревожное чувство, неведомое ей до-ныне. Говорят вот, что в человеческом общеќстве разрушаются нравы. А как им не рушит-ся, коли в самих человеках, "простых людях", опадают души и помрачается разум при не-творении рук.
Весна — и через горе в надежде.
1
Чем выше поднималось солнце, тем сладостней и беспокойней становиќлось на ду-ше пахаря. Томили какие-то предчувственные ожидания. Они повќторялись при каждой весне и всегда были впервые. Тревожили запахи талого снега, просыпавшегося и начи-навшего дышать леса. С мягким звоном, без зябкого ветра, качались верхушки деревьев. В марте еще терпелось, а апрель стал зазывать в поле.
Оголились лужки, посхлынули водопольные воды в Шелекше, Дмитрий Даќнилович взял у Миши Качагарина Побратиму, единственную лошадь на все Мохово, и отволок но-вую комягу к воде. Столкнул ее в заводь, опќробовал в затишке. И тут же отправился по бурному потоку Шелекши вниз по течению к Данилову полю…
Вода стрежила у берега и комягу подбило к ивам. Выпрыгнул, захлесќтнул цепь за шершавый ствол старой ветлы. Поднялся по откосу и дубкам, черневшим в шеренге. Было такое видение — будто древа живые. Выќшли из бурной реки и, озираясь, отряхиваются. Постоял возле них, окиќнул взором пашню, и воскликнул, торжествуя:
— Здравствуй, поле мое, вот мы и свиделись.