При встрече со своим пахарем поле должно встрепенуться, как лес при яви утра. Он полю и подал свой голос. И оно отозвалось шелестом рыхлого оседающего снега: "ииссь". Прислушался к затаенному дыханию почвы в тишине. Невольно ожидалось уви-деть черную птицу вот она вздымется с угрозой тебе… Но ни птицы, ни ворон не было. И это тоже почему-то обеспокоило. Раньше по весне, тут все заглушалось граем. То ли вороны радовались появлению человеќка, то ли остерегали его от темных сил. Под таким наплывом напавших
чувств Дмитрий Данилович пождал еще чего-то, неведомого тут доселе, и, сложив рупо-ром ладони, воскликнул громко: "Поле мое чистое!.." Звуки унеслись вдаль, эхо отклик-нулось за Гороховкой, в вековом Гороховском бору. Устье: "оеее…" Черные силы не пода-вали знаков, настала свобода от них.
На концах пашни синели блюдца водянистого снега. В бороздах скапќливалась та-лая вода. Она и будет исподволь впитываться в отходившую от зимней стужи землю. А потом поле взбодриться и станет зазывать пахаря.
Берегом по слякоти прошел до молодого сосняка, разросшегося на клине мыска между Шелекшей и Гороховкой. В сосняке лежал крупинчатый снег. В узком горле Горо-ховки бурлила вольная вода. В водовороте ее сбивались хлопья пены и уносились кораб-ликами в плесо Шелекши. Шум весенней реки взрывает покой берегов, и, как луч солнца по утрам, зовет из тесноты на волю.
Долго смотрел на нелегкое единение меньшей воды с большей. Вроде как тело мощной реки разрывалось и пронизывалось с яростью малой. И тут же малое исчезало, перестало существовать само по сеќбе. Это судьбы всякого малого. Но оно не пропадает бесследно. Оно полнит большее и живет в нем общей с ним жизнью. Но вот человек, в от-личии от рек, не должен никем и ни в чем бесследно растворяется Он и в соборности должен оставаться только собой, в своем труде. Людей единит сила самосознания. Нет че-ловека маленького или большого, простого или сложного. Он сам как бы сгусток Вселен-ной. И разнится один от другого только тем, что в нем усмотрено Творцом, и чего он достигает своим действом.
От сосняка Дмитрий Данилович вернулся к пашне. Много ли прошло времени — миг, а поле стало как бы другим, на глазах преобраќзилось под Божьим Солнцем. Улавли-валась скрытая музыка живой воды, звеневшая в каплях. Она заставляла к себе прислу-шиваться… Прошел по пашне несколько шагов. Подошвы резиновых сапог скользили по ледяному черепу. Вокруг шуршало, как движение тумана в утренней листќве. Это начинала дышать земля, пробуждаться к лету.
С берега Шелекши пригляделся к местам, где можно посидеть с удочќкой со Стари-ком Соколовым в досужий час. Рыбные места были знакомы. Но с каждой весной на бере-гу вековечной реки что-то и менялось. И надо уже заново ко всему приглядываться… Об уженье подумалось для предлога, чтоб лишний раз взглянуть на свое поле. Оно тоже ниќкогда не будет вчерашним.
Оглядел шеренгу дубков по берегу. Выделил те, что были посажены с отцом в со-рок пятом. Четыре дубка, четыре года войны. "Сколько люќду погублено, — сказал тогда отец, — а вернувшиеся с вестью о проќпавших, все равно принесли живым радость. Ты вот у меня вернулся".
Вспомнилось, как сажали заветные деревца. Когда была притоптана земля вокруг дубков, отец задумался: "Вот, мы как бы горе погребли, — вымолвил он, земле его преда-ли. Она и должна взрастить деревца памятью о страждущих"… И помечтал о грядущем, сказав, что это место для большого поля природой усмотрено. Оно и должно тут быть, тянуться от берега Шелекши до болотняка. А Татаров бугор, как скоќпище грехов наших, сгладить во искупление их. Наитьем это указано нам, Кориным. Этим высказом отец как бы приоткрывал тайну о самом бугре и о затылоглазнике, поведанную Стариком Соколо-вым Яковом Филипповичем, Коммунистом во Христе. Вернувшийся с войны партийцем, словам отца Дмитрий не придал значения. Они тут же и заќбылись. Хотя среди фронтови-ков и зрела надежда, что должны быть пеќремены. Мечталось, что может и колхозов не будет.
Обратно, в Мохово, надо было плыть против течения. Поглядел с беќрега на поле, сказал ему: "До свидания…" и сел в комягу. Хватаясь за ветки ивняка, густо разросшегося по берегу, пробирался вверх до поворота, где Шелекша разливалась по лугу и можно бы-ло пройти на шесте. Через стержень сел на весла. Под левое крыло комяги била упругая струя, хлестала, словно рыба хвостом.
Поставив комягу на прикол, взошел на Шадровик, причудливый большой камень, вроде как слепленный из множества голышей. Голыши выпадали, образовывая Шадрины, отсюда и название камня… Вчера была оголена лишь самая верхушка его, а тут отделяла камень от берега всего узкая протока. Из замшелых лунок, прежних выбоин голышей, еще не выветриќлась вода. Присел на корточки, глядел, как упорно бьется о камень поќток стре-мительных струй, рвущихся вдаль.
2.