Комната утешения полностью

Если предположить, что высота птичьего полета живет где-то под крышей исторического здания почты с высокими колоннами пожелтевшего (когда-то белого) цвета и крышей, выложенной крупными прямоугольными стеклами, то я засела на высоте птичьего полета. Взгляд мой порхает от человека к человеку, перед тем как угнездиться на плече у одного из них. Он довольно высокий (если сравнивать с окружающими), довольно юный – возможно, даже младше меня – и довольно хрупкий (иногда все эти три качества идут в наборе). Его просто выделить в самостоятельное подмножество, поскольку он, пожалуй, единственный из толпы, кто уже пару минут не двигается с места, только переступает с ноги на ногу в размякшем, почти испуганном ожидании.

Под куполом копятся голуби, на половых плитах – люди, и, несмотря на то что мне хочется скорее уйти отсюда, я остаюсь, не отводя взгляда от этого странного человека с крупными кудряшками коротких русых волос, которые напоминают мне пасту каватаппи. Я вижу, как он подходит к информационному окошку, должно быть, чтобы спросить о чем-то и уйти, поэтому теряю интерес и прыжком роняю свое тело на прямоугольник, который служит мне полом, – смена на сегодня окончена. Пока я разбираюсь с тряпками, швабрами и прочим барахлом, которое нужно для работы, неугомонный день утомляется и начинает темнеть, и когда я оказываюсь на улице и прикуриваю наконец сигарету, красно-рыжая точка на несколько мгновений становится самой яркой на сумеречной улице.

Боковым зрением я вижу человека с макаронными волосами. Каждое его движение вперед сопровождается поочередным и поступательным подниманием локтей, и мне вдруг кажется, что он похож на деревянного мальчика из известной детской книжки. Он проходит так близко, что мой глаз ловит слова на обратной стороне открытки, которую он несет как карту, и если верить этим треугольным печатным буквам, молодого человека зовут Виталис. Он углубляется в пасть улицы, я тушу сигарету и следую за ним.

Я не могу объяснить себе этого порыва. Отчего-то Виталис выглядит так, как, бывает, выгляжу я, когда повторяю: «Я так хочу домой», а эхо пустой чердачной квартиры возвращает мне слезы и:

«Ты ведь и так – уже – дома».

Мы идем около получаса, негласно соблюдая извращенный синтез, который организовался до того естественно, будто кто-то сделал изящный едва заметный взмах волшебной палочкой. Расстояние между нами сокращается на перекрестках, когда Виталис замирает, чтобы решить, куда повернуть в этот раз, и увеличивается при длительном движении по прямой, – несмотря на то что я привыкла к быстрой ходьбе, нужно прилагать усилие, чтобы держать заданный двудольный ритм. Чем дальше мы уходим от центра города, тем более монолитными становятся шаги Виталиса; складывается впечатление, что, отдалившись от зудящих людских голосов, он расчистил пространство для движения и теперь его тело делает то, что должно, – спешит на важную встречу, о которой сам хозяин рук и ног может и не подозревать. Виталис ни разу не останавливается, чтобы спросить дорогу или чтобы прочитать надписи на указателях, которыми плотно засажены улицы, хотя в остальном городские детали его, кажется, интересуют: он нежен и внимателен к прямоугольникам брусчатки; лепнинам, повторяющим фигуры атлантов, львов, гаргулий; к уличным мелодиям, которые волной чередуют цунами и слабый ленивый прибой. Мне кажется, так можно себя вести лишь в двух взаимоисключающих друг друга случаях: если находишься здесь в первый раз или если ходишь здесь настолько часто, что считаешь себя частью местности. Сахар легко растворяется в чайной гуще, стоит только как следует его перемешать.

Мне еще не доводилось бывать в этой части города. Последние пару месяцев – с момента моего здесь появления – я снимаю комнату в шесть шагов длиной на южной окраине. Мы же ушли далеко на север: считается, что здесь живут богатые семьи, которым есть что передать детям в наследство. Виталис проваливается в узкий проход между зданиями. Я оборачиваюсь, чтобы запомнить расположение трамвайных остановок, и шагаю за ним.