Пока Джепетто объясняет родственность того или иного вида мяса со зверем, а также детали его приготовления, я смотрю на завороженные лица вокруг и думаю, что старик похож на волшебника, который умеет гипнотизировать звучанием своего голоса – прямо как мальчик, играющий крысам на дудочке. На меня его чары не действуют: я слишком голодна. Пустая, казалось бы, тарелка передо мной покрыта паутинковыми трещинами, которые можно разглядеть даже в этом полумраке, и я думаю, что посуда сделана из фаянса, который то ли успел состариться от времени, то ли был изначально обожжен не по правилам, и что такое ни за что не случилось бы с фарфором. Зачем-то я это помню, хотя в новой жизни такое знание мне ни к чему. Я мысленно бреду по кладбищу воспоминаний, спотыкаясь о фразы на иностранном языке, сувениры в виде безукоризненных манер, и о варварское чувство сытой скуки до тех пор, пока Виталис не толкает меня локтем и, сохраняя вопрос на лице, изображает, как режет невидимую еду невидимым ножом, придерживая ее невидимой вилкой. Я сгибаю руки в локтях и пожимаю плечами, а после несколько раз поворачиваю кисти ладонями вверх и вниз – обозначить подручные (во всех смыслах) столовые приборы на сегодня. Чтобы подать Виталиcу пример, я тянусь к блюду, зажимаю темно-красный ломоть между указательным и большим пальцами и заталкиваю его целиком в рот. Несмотря на то что это, несомненно, самое вкусное, что я ела за последние несколько месяцев, мне сложно отделаться от ощущения, что я жую собственный язык.
Виталис пальцами подтягивает продолговатый мясной ломоть и аккуратно откусывает маленький кусочек, чтобы через мгновение выплюнуть его с отвращением и бросить на тарелку – растерянно и обиженно. «Так ты, дружище, еще и мясо не ешь», – думаю я и жестами спрашиваю Виталиса, могу ли я забрать себе его порцию. Виталис смотрит на мое лицо, на мои руки и, кажется, только сейчас замечает, как дико и неприлично – по-звериному – я голодна. Виталис берет свой шматок и еще несколько с общего блюда и кладет их передо мной с выражением кроткой ребяческой заботы на лице. Этот по-детски сочувственный чистый жест напоминает мне о другом мальчике, который плевался от любого продукта, кроме шоколада, у которого тоже были золотистые кудряшки, делавшие его похожим на озорного ангелочка, и которого я пообещала себе никогда не вспоминать, потому что стоит его лику только лишь пробраться в мою голову, как мне кажется, что сил идти дальше не хватает – и никогда, никогда не хватит. Я заталкиваю в рот все, что есть на моей тарелке, и, не думая о вкусе, заставляю челюсти сжиматься и разжиматься. Столовые соседи улыбаются друг другу и кивают. Их улыбки и кивки прибавляют в ширине и весе с каждым новым укусом. Люди вскидывают брови, морщат лбы и всячески переизобретают жесты одобрения, которые так много значат в мире, где слова совсем потеряли ценность. Блюда пустеют, мы доходим до последнего кусочка свинины, которая действительно на вкус совсем как дорада или сибас; я складываю ладони и изображаю маневрирующую посреди морской жизни рыбку, но Виталис только улыбается и качает головой.
– Теперь, когда вы готовы приступать ко второй части, – говорит Джепетто, – позвольте добавить в наш вечер немного огня.
Старик быстро расставляет новые блюда по столам, берет со стены нечто, что я назвала бы факелом, и проходит по залу, позволяя пламени поцеловать мясную поверхность. Когда Джепетто доходит до нас, мое туловище – копчик, лопатки, шейные позвонки – плотно прижимается к деревянной спинке стула, ладони сжимают его переднюю перекладину, а сознание пытается сконцентрироваться на успокаивающем счете, но у меня выходит только «раз, раз, раз». Чья-то ладонь ложится на мое плечо. Я открываю глаза и вижу обеспокоенного Виталиса; мне хочется сказать ему, что все в порядке, но я способна только накрыть его пальцы своими.
Мне хочется сказать ему, что мне необходимо говорить, что все в порядке, чтобы однажды оно на самом деле стало так. Хочется сказать, что старик не мог знать о том, что сцены большого пожара бегут за мной от одного временного жилища в другое и что я готова иметь дело с любым дерьмом, которое ни при каком раскладе не загорится, – даже работа, которую мне удалось отыскать, выбрана по принципу воды, земли и воздуха. Хочется сказать, что то ли усталость, то ли голод, то ли это странное место заставляет меня вспоминать о том, о чем нельзя. Я, конечно, ничего не говорю, только убираю ладонь и протягиваю обе руки к центру стола, чтобы продолжить трапезу.