Тощий мужчина, идущий в наборе с барочной женщиной и напоминающий мне живого мертвеца, чавкает – зычно и в полный голос. Где-то в районе моего затылка звучит мой же голос, который с чувством потревоженной трепетной нежности произносит: «Дорогой, чавкать не подобает в приличном обществе», – и декорации меняются: вместо темной таверны, обставленной тяжелым деревом и густым запахом, я вдруг снова оказываюсь в бежево-голубой комнате с обеденным столом, за которым сидит тот самый четырехлетний мальчуган. Я подношу к губам фарфоровую чашку на блюдце с цветочным узором и делаю притворный глоток чая, который нужен для того, чтобы скрыть непедагогичную (а оттого недопустимую) улыбку. Мальчик смотрит на меня и капризно заявляет, что больше не собирается это есть, что на его языке значит, что он немедленно требует шоколада, который вообще-то строго-настрого запрещен, пока он не доест суп, или жаркое, или что там на этот раз лежит в его тарелке, и я неохотно ставлю чайное блюдце на стол, складываю руки на юбке служебного платья и склоняю голову вбок в надежде выглядеть хоть на одну сотую долю строже, прежде чем сказать ему: «Только одно окошко», – прекрасно осознавая при этом, что он съест и два, и три, ведь, несмотря на юный возраст, он точно знает, за какие ниточки дергать этих марионеток-взрослых. Я вздрагиваю: кто-то стучит в дверь.
Кто-то стучит в дверь, как кажется мне в первый миг, но на самом деле это Джепетто несколько раз ударяет тупой стороной ножа по столешнице, чтобы привлечь внимание.
– Пока я буду убирать со столов и подготавливать вас к заключительному кругу гастрономического путешествия, – говорит старик, – мне хотелось бы рассказать вам историю. Вы можете верить мне или считать все это выдумкой, но весь этот бесхитростный набор действий каким-то образом влияет на человеческую память. Быть может, кто-то из вас уже частично ощутил этот эффект на себе. Есть здесь тот, кто вспомнил что-то из своего детства?
Три-четыре неуверенных руки поднялись над неоднородным полем голов.
– Вспомнил что-то, что, как он думал, вылетело из колеи памяти в кювет – небытие?
Рук стало больше.
– Или – такое тоже случается – кому-то показалось, что он не вспомнил, а узнал что-то новое?
На этой фразе лицо Виталиса идет судорожной волной, и – я могу поклясться – он будто бы по-настоящему вслушивается в то, что говорит старик.
– Если вам кажется, что вы, например, вдруг заговорили на языке, который никогда не учили, не переживайте. Предлагаю считать, что это нечто вроде песка на дне стакана: мы перемешали воду – вашу память, – и теперь вам чудится, что повсюду появляются новые и новые песчинки, хотя они всегда были здесь.
«Я буду здесь, прямо за стенкой, – говорю я, укладывая мальчика в постель. – Ты же знаешь, что всегда можешь позвать меня, и я в любой момент – правда-правда – приду к тебе. Почему тебе стало страшно спать по ночам? Что-то случилось?» Он мнет ладошками край одеяла и мотает головой из стороны в сторону. «Ты точно ничего не хочешь мне рассказать? Я могу позвать маму или папу, если тебе хочется». Он снова мотает головой и просит меня остаться еще на чуть-чуть. Я открываю книгу и читаю вслух до тех пор, пока его дыхание не становится ровным. Моя комната действительно находится по соседству, но спать еще не хочется; я спускаюсь на первый этаж и спрашиваю кухарку, что можно по-быстрому перехватить. На прошлой неделе хозяева наняли нового лакея, и я интересуюсь у наших, как он справляется с обязанностями. Я задаю еще несколько вопросов – мне приятно быть внутри незначительного круговорота новостей – и поднимаюсь обратно к себе с намерением почитать на ночь. Когда я прохожу мимо детской, мне вдруг кажется, что я слышу стук. Я открываю дверь, и я вижу – мне чудится, что я вижу. Я хочу крикнуть, но все мое существо парализовано. Нет, этого не может быть. Я закрываю лицо руками. Не может быть.
– Не может быть! – восклицает барочная женщина. Так она выражает удивление, что теперь перед нами расположились блюда не с мясным, а сырным набором.
Где-то на фоне Джепетто говорит, что это эксперимент, что обычно он так не делает, но сегодня ему захотелось разнообразить привычную программу. Теперь моя очередь отдавать Виталису – мне показалось или он шепнул мне что-то вроде «как же вкусно, пальчики оближешь»? – свою порцию: я чувствую, как во мне поднимается тошнота, которая, конечно, никак не связана с едой. Кажется, здесь есть все, что хоть отдаленно можно посчитать сыром: белоснежные сугробы мягкой рикотты, плотные соленые кубики феты, бугристые горы твердого пармезана с цельными крупицами морской соли. Чего только не придумают.