Одиннадцатого января я рожаю великолепного мальчика,
Я словно в пустоте. Мой ребенок так страдает, и это сводит меня с ума. Андре говорит, что я преувеличиваю, что с малышом все в порядке и с Кали нам повезло, а обычно дети такие и есть, они плачут, как Хуан, это нормально. Я не могу с этим смириться, я знаю все об этом ребенке с той минуты, как он появился в моем животе, и готова поклясться – с ним что-то не так. Андре считает, что связь с ребенком в утробе, та физическая связь, которая недоступна отцу, – просто еще один выверт моего воображения.
Я объявляю Андре, что забираю детей и еду в Париж, пусть Хуана обследуют в больнице, специализирующейся на детских болезнях. Леонора нашла это место. Я не оставляю Андре выбора, его возражения ничего не меняют. Я тверда как камень, стою на своем. Я надеюсь, он скажет: «Конечно, дорогая, я возьму отпуск, вместе мы справимся…» Как бы не так.
Кали еще нет и трех лет, но, услышав о моих планах, она заявляет, что хочет остаться дома. Я объясняю ей, что папа слишком много работает и не сможет за ней присматривать. На секунду она умолкает, а затем начинает умолять: пусть, пока меня не будет, ей разрешат пожить у Леоноры, с дорогой кузиной Меричель. Я сдаюсь. Ее отец рад, что она остается. Я – нет. Тем не менее я уезжаю.
В поезде Хуану, кажется, становится лучше. Я думаю, что путешествие, движение у него в крови, как и у меня. Убеждаю себя, что это его успокаивает. Как и меня.
Контраст между кошмаром, который мы переживаем, и красотой столицы невыносим. Я в городе, о котором столько мечтала, и мне хочется надавать ему пощечин за то, что он выставляет напоказ свое великолепие и огни и так равнодушен к нашему отчаянию.
Диагноз тяжким грузом падает мне на плечи. Вернуться в Нарбонну мы сможем не раньше чем через несколько недель. Хуану четыре месяца, от постоянного плача у него грыжа. Нужна операция, и только после нее можно будет начать обследование, чтобы выяснить причину болей. Все происходит пугающе быстро. Единственное, что во всем этом хорошего: мы с Хуаном наконец по-настоящему познакомились – благодаря чуду обезболивания. Важнее всего то, что его ужасные мучения наконец прекращаются. Он так счастлив, так спокоен – лекарства наконец действуют. Облегчение, которое они приносят, позволяет не отвлекаться от изучения мира, который его окружает, он будто заново родился. У нас теперь есть время для бесконечных исследований, мы подолгу разглядываем друг друга, чтобы лучше узнать. Этим мы занимаемся почти все время между процедурами, измерением температуры и прочими обследованиями. Поглаживая его, я рассказываю ему о невидимых феях, которые кружат вокруг, о волшебных цветах и мазях, которые сделают его мощнее, чем кит, сильнее любой болезни. Недавно врачи, к счастью, признали, что разлука матери и ребенка мешает процессу выздоровления, и мне разрешают оставаться рядом с сыном и днем и ночью.
Проходят месяцы, врачи неустанно трудятся, ищут способ вылечить Хуана, но единственное, что я от них слышу, – непонятный термин «злокачественная опухоль». Я вижу, что они, как и я, беспомощны и озадачены тем, что происходит с Хуаном. Ничего не помогает, из-за химии и экспериментального лечения его маленькое тело слабеет с каждым днем. Я согласна с врачами, нельзя, чтобы он так мучился, нужно пробовать все, что только можно. Иногда я готова отступить, мне хочется, чтобы они перестали вредить ему, пытаясь облегчить его страдания, потому что он все больше улыбается, он окреп, это вселяет надежду. И хотя тело Хуана не растет, я вижу, что сам он пробуждается. Я кормлю его грудью, и теперь, когда ему уже не больно – во всяком случае, не так, как раньше, – получается все лучше. Правда теперь все осложняется двумя маленькими зубками, которые показались в его деснах.
– Ай!
