Я пообещала, что вернусь, как только наберусь сил, очень-очень скоро, и она пообещала хорошо себя вести и не огорчать папу и
Перед нами стояли шелковицы, в гости к ним явились лучи солнца и порывы ветра. Это было красиво. Дерево Кали было таким незрелым, таким маленьким и хрупким. В отличие от нее самой. Какая большая девочка. Она уже все понимала.
Я знаю, хранить синий платок для носительницы «красного гена» – это полная ересь[64]. Однако этот синий отсвет лег на всю мою оставшуюся жизни. Синий цвет стал цветом моей свободы. Моего выбора. Моих жертв. Жертв, на которые я сама решилась, расставив приоритеты. Надев этот платок, я совершила прыжок во времени. Пока этот платок обвивал мою шею, я не переставала учиться и понимать, прощать и расти. Потом, когда я вернула себе свою жизнь, сбросила некоторые из своих оков, он снова уснул в этом ящике. Он стал мешать мне, когда я снова захотела свободно дышать. Он не давал сделать вдох. Воспоминания хороши, если они тебя поддерживают. Но если они замедляют тебя или вовсе не дают двинуться с места, то нужно заставить их замолчать. Не исчезнуть, всего лишь замолчать на время. В любой момент воспоминания могут потребовать, чтобы ты снова разбудил их и позволил призракам говорить. Они многому могут научить нас, если мы хоть чуть-чуть задумаемся над тем, что они оставили нам в наследство.
Я знаю, тебе этот платок покажется «уродским», и заранее улыбаюсь… Не бойся,
Я поднимаюсь в автобус, и тут кто-то с невероятной силой хватает меня за руку и останавливает. Это моя сестра Леонора. Должно быть, она нашла мое письмо. За ней, сложив на груди руки, стоит Кармен. Гневные брови, две строгие матери, пришедшие, чтобы вернуть меня в пламя моего ада.
– Выходи, – приказывает Леонора.
Я подчиняюсь, но смотрю на них, не отводя взгляда.
Что они себе вообразили? Госпожи судьи полагают, что это решение далось мне легко? Я не позволю помешать мне. Для них все просто. Они семья, у Леоноры есть муж, который скрепляет все как цемент и бдит, чтобы никакие беды и обиды не проникли в их дом. В семейной ячейке что-то воспалилось?
– Ты не можешь уехать, – говорит Леонора с неожиданной мягкостью.
Я всегда слышала от нее только нотации и не могу привыкнуть, что болезнь и смерть Хуана заставили ее стать мягче ко мне. Стать более терпимой.
Автобус отъезжает.
– Ты не можешь оставить Кали. Ты нужна ей. И потом, с тех пор как Роберто потерял работу, нам слишком сложно присматривать за ней. Он на месяц, не меньше, уедет собирать виноград в Божоле, и я даже Кармен отправляю в пансион, чтобы взять в больнице как можно больше часов. Так что мне делать с малышкой?
– Вечером после школы Меричель все равно должна где-то находиться, пока ты не придешь домой. Что изменится, если и Кали побудет с ней это время? Андре будет забирать ее каждый вечер перед ужином, а по утрам – отводить в школу. Тебе нужно только найти того, кто станет встречать их после уроков и присматривать за ними. Я заплачý. Возьми в моей комнате то, что лежит в Черной Деве, она открывается снизу, этого должно хватить до моего возвращения. Пожалуйста, Леонора, сделай это для меня. Я сойду с ума, если останусь. Я не бросаю вас, я просто хочу стать сильнее. Я еду к Пепите в Тулузу, мне нужно перевести дух и унять свой гнев. Андре даже бровью не поведет, чтобы утешить меня, он просто самоустранился. Я не могу справиться со всем этим сейчас. И с чужими взглядами, которые постоянно напоминают мне о потере Хуана.
Я еще не успела договорить, как Леонора бросается бежать за автобусом, размахивая руками, как сумасшедшая, чтобы он остановился. И он останавливается. Она кричит мне:
–
