Мне нравилось дурачиться и веселить его, ведь он был таким серьезным. Но когда он забывал о своей серьезности, то становился удивительно обаятельным. Правда, случалось это редко. Я уже тогда чувствовала ужасную потребность все контролировать, и Андре тоже уже начал воздвигать вокруг себя крепостные стены. Он больше смотрел, чем говорил, болтал, откровенничал. Но, чувствуя на себе мой взгляд, он словно терял власть над собой. А вот я – нет. Он мне нравился, но мои мечты были слишком грандиозными, чтобы в них нашлось место для него. Это исключало любую двусмысленность в наших отношениях, несмотря на то что щеки Андре заливались краской, когда мы случайно касались друг друга.
Мадрина уважала его за трудолюбие. Видит бог, нужно было очень постараться, чтобы заслужить ее одобрение. С неуклюжей прямотой, которая так нас смущала, она шутила о том, сколько Андре должен будет ей заплатить, если через несколько лет захочет забрать меня себе. Да, Мадрина все оценивала деньгами. Даже то, что ей не принадлежало. Из окна нашей комнаты я часто слышала ее разговоры. К ней приходили самые разные люди – рабочие, проститутки, старухи, подростки, – и с каждого из них она пыталась что-нибудь получить. Мадрина оказалась на своем месте не случайно: руки у нее были загребущие. Но если вам удавалось добраться до ее сердца…
Прошло несколько месяцев, прежде чем она увидела, какие мы умелые маленькие рукодельницы, и мы стали получать первые знаки ее любви и доверия. Бархатная перчатка на этой железной руке появилась нескоро. Эта женщина была полна противоречий – воинственная, грубая и резкая, стремительная, беспощадная, однако в каждом ее поступке чувствовались уважение, доброта и поддержка, которые она готова была тебе дать. Она была прямолинейной, но в то же время загадочной, и виртуозно управляла своим маленьким королевством. У нее было четыре кота, попугай – то есть какая-то яркая говорящая птица – и босерон[33]. Этот зоопарк занимал просторные двадцать пять квадратных метров, которыми счастливица Мадрина распоряжалась одна. Никому из жильцов она не позволяла пропускать прием пищи. Это было железное правило. Я удивлялась почему. Разве пропущенный обед мог кому-нибудь помешать до вечера сидеть над шитьем?
Мадрина считала послеобеденный отдых полезным, поэтому работа возобновлялась только в половине третьего.
Она заботилась о том, чтобы мы хорошо спали, и беспокоилась, что Леонора почти не выходит из дома, полностью посвятив себя роли матери, которую она решила нам заменить. Мадрина так переживала, что сделала все возможное, чтобы Леонора познакомилась с мальчиком из семьи Гарре, которые жили на третьем этаже. Он был добр к нам с Кармен с самого нашего приезда. Перед домом он рисовал для нас мелом классики с цифрами, похожими на животных. Он угощал нас яблоками и научил делать плащ или платье принцессы из рыболовной сети. Но Леонора все время сидела наверху и штопала, и Мадрине пришлось пойти на хитрость, чтобы устроить их встречу:
– Роберто, у меня сегодня ноги тяжелые, как телеграфные столбы. Отнеси это, пожалуйста, на шестой этаж, направо, и не возвращайся, пока та девушка, Леонора, не даст тебе список того, что нужно купить на рынке по талонам. И пока будет составлять, пусть сварит тебе кофе!
Они спустились, смущенные, через пятнадцать неловких минут, с розовыми щеками, блестящими глазами и с восхитительной и трогательной улыбкой, которая появляется на лицах тех, в чьем сердце внезапно пробудилась любовь. Они часами разговаривали, стоя под нашей дверью, их скромность выводила меня из себя. Приникнув к двери, я обмирала от их слов, так же как обмирают сейчас те, кто смотрит
