Не успеваю я глазом моргнуть, как она кидается вперед. Хватает меня за бок и швыряет на каменный выступ. Гранит врезается в позвоночник и ребра, и я закашливаюсь, истощая драгоценный воздух. Она обнаружила мои незажившие синяки – с того раза, когда я ушибла бок во время крушения. Перед глазами у меня все плывет, как будто я парю в невесомости, и живот прямо сводит от боли. Но всего на мгновение. Нельзя сейчас терять сознание.
Пусть сирена и вонзила когти мне в бок.
«Нам бы только надкусить», – нежно шепчет она, обнюхав мою шею, и подносит свой зазубренный клинок к самому сердцу. Как будто хочет вырезать его из груди. «Всего кусочек. Ты и моргнуть не успеешь. Даже ничего не почувствуешь».
Я закашливаюсь, и с губ срываются пузырьки воздуха, а от желания вдохнуть легкие уже полыхают.
– Моей матери вы то же самое обещали перед тем, как убить ее?
Разум заволакивают воспоминания. Мне снова двенадцать, и я ищу ее в океане. Рыская взглядом по вздувшимся после бури волнам в поисках отзвука ее песни. На следующий день ее тело выбросило на берег. Я сижу возле нее на коленях, совершенно разбитая и одинокая, не в силах даже волосы откинуть с ее глаз – лишь бы не видеть мамино безжизненное лицо. Не в силах посмотреть правде в глаза.
Потом мы хороним ее на скалах, кроша заледенелую землю. Кругом тишина; даже море затихло. Я стою, вцепившись в отцовскую руку, но, когда ее опускают в могилу, он разжимает пальцы и валится на колени. И мое сердце обрывается от вопля, когда он, не выдержав, разражается рыданиями по женщине, которую любил всей душой.
И этот вопль, выжженный в моей памяти, заменяет страх яростью. Я опускаю глаза на безжалостный клинок, приставленный к моей груди. Потом заглядываю в налившиеся кровью глаза этого жуткого создания.
Этой сирены.
– Так вот что вы сделали с ней?
Они вдруг замирают на месте, все пять. Не сводя с меня глаз.
– Я тебя видела, – злобно огрызаюсь я, и морская вода пробирается в горло.
Я помню эту сирену. Помню эти хищные глаза. Может быть, они меня и вовсе не слышат. Но даже так, давясь водой, я выжимаю легкие до последнего и выговариваю:
– Это ты убила мою мать.
ВРЕМЯ ЗАМИРАЕТ. Я ОГЛЯДЫВАЮ сирен, дожидаясь выпада той, что меня придавила. В груди все горит, воздуха в легких почти нет, и мир вокруг начинает тускнеть. Видимо, осталось мне уже недолго, и я жалею, что так и не нашла свое место под солнцем. Не узнала, кто я. И ощутила сладкий вкус свободы всего лишь на кратчайший миг. К тому же так и не спасла отца от страшной участи…
Я собираюсь силами и жду рокового удара ножа. Если удастся, заберу одну из них за собой. Я сжимаю клинок еще крепче, хотя меня уже трясет и болтает. Я отомщу за маму – заставлю их поплатиться за ее смерть.
Но тут прижавшая меня к скале сирена ослабляет хватку и отплывает к остальным. Я содрогаюсь, и в голове раздается тоскливый напев. Песня сирен как будто эхом повторяет мое собственное горе и ярость. Они поют. И я, в полном недоумении, слышу знакомые нотки, как вьются и переплетаются звуки. Она преследует меня во сне. Та самая песня, что доносилась все эти годы из маминого запертого сундука.
– Это же песнь моей матери, – поперхнувшись, выдавливаю я, используя последний остававшийся в легких воздух.
Но почему-то, хотя воздуха уже совсем не осталось, я не начинаю захлебываться, а наоборот, расслабляюсь. И, слушая, как ноты сменяют друг друга, с удивлением чувствую, что мое тело не требует воздуха. И тут я вдруг задумываюсь, может, я на самом деле могу гораздо больше, чем думала. Может, это еще одна причина, почему мама оставила сундук именно здесь.
Пение резко обрывается. Какое-то время сирены медлят и переглядываются, будто безмолвно совещаются. Потом четыре уплывают и теряются из виду за нагромождением скал.
А пятая, протягивая руку, подплывает ближе. Ее голос снова раздается эхом у меня в голове. Но струится в этот раз гораздо мягче, ласковей.
«Мира? Это ты… Мы тебя не узнали. Ты так сильно от нее отличаешься, но…»
Я удивленно моргаю и рассматриваю, как она преобразилась. Глаза уже не пылают потусторонне-алым пламенем, а теплятся, точно угольки. Лицо принимает более человеческие черты; когти на пальцах пропадают. Она осторожно трогает меня за руку, и я вздрагиваю от нахлынувшей боли, которую так долго сдерживала. Интересно, можем ли мы общаться без слов? Смогу ли я говорить с помощью мысли, услышит ли она меня?
«Ты была рядом, когда она умерла?!» – спрашиваю я про себя. С укором смотрю на нее, и сирена убирает руку. Она понимает. Каким-то образом здесь, под водой, она слышит, что я кричу у себя в голове. «Да, я тоже там была. Но мы не убивали твою мать. Разве мы могли так поступить с одной из нас?»
Ее слова взрывной волной гремят в ушах.
«Я пыталась спасти ее. Предупредить. Но…»
«Мы не успели. А когда наконец добрались, она уже погибла… Мы бы никогда не причинили зла родной сестре».
