Ведомый ответил не скоро. Михаилу подумалось, что тот не понял его. Но дело обстояло не так. Лейтенант не боялся прыгать, если на то будет приказ, не боялся идти на посадку в сложных условиях. Сознание обожгла другая мысль: у него не пристегнут парашют, не имел он права вылетать с такой неисправностью, а тут, как назло…
— Не могу покинуть машину, товарищ капитан, — ответил Киселев, — не закрыт замок парашютных лямок. Потому и застрял на аэродроме. Буду сажать, встречайте аэроплан с разгильдяем летчиком на земле, — даже в такой обстановке не удержался от фарса лейтенант.
«Можно пройти сто верст, но сдать на самых трудных последних ста метрах…» — вспомнил услышанное где-то Вологдин, отруливая поближе к кромке аэродрома, чтобы дать возможность для маневра Киселеву.
Лейтенант сам понимал опасность случившегося и осознавал тяжесть своей вины. В другой обстановке он изрек бы, что «на его жизненной дороге возник роковой поворот», но сейчас не произнес ни слова. Стиснув зубы, подал вперед ручку управления и потянул к себе сектор газа, сбавив обороты мотора. Штурмовик нехотя вошел в сизую пелену тумана. Но вот молочную тьму прорезала ракета, за ней другая… Ориентируясь по едва приметным звездочкам, Киселев повел машину вниз, а когда вдруг увидел землю, то едва успел выровнять самолет. «Ил», коснувшись посадочной полосы, дал «козла», приподнялся, будто снова собираясь взлететь, но, словно раздумав, подпрыгнул и выкатился со взлетной полосы на ухабы. «Для посадки почти вслепую неплохо, для первого раза вообще отлично: машина спасена, летчик цел и невредим», — обрадовался Вологдин, который, поспешно выбравшись из кабины, следил за действиями ведомого.
— Молодец, Леша! — крикнул он Киселеву, подбежав, к штурмовику.
Но Киселев ничего не ответил, его лицо покрылось крупными бисеринками нота, во взгляде было мучительное сознание вины. Ничего не сказал ему больше Вологдин, понял: пожалуй, именно сегодня, в этом полете, и родился его ведомый как летчик. А с замком, казалось, обошлось.
Однако майор Гусев, выслушав доклад о вылете, заговорил осуждающе:
— Иные авиаторы, а также их начальники считают, что, поскольку летчик в бою жизни не щадит, стоит ли каждую его промашку строго оценивать, мелочи, мол, война спишет!
Вологдин подумал, что сейчас командир эскадрильи скажет о том, что война не только списывает, но и записывает, кровавыми строками дополняет наставление по производству полетов. Но комэск, не упомянув об этом, велел пригласить к нему лейтенанта Киселева.
Когда тот вошел, Гусев спросил, обращаясь к обоим летчикам:
— Вы не задумывались над тем, почему в летных училищах никогда не бывает аварий во время первых самостоятельных полетов курсантов? Биться они начинают гораздо позднее. Что по этому случаю скажете вы, Киселев?
— Слишком долго и тщательно готовится к первому полету курсант, никакой мелочи не упускает! — отчеканил Киселев.
— А вы, лейтенант?
— Пренебрег требованием одной из статей наставления. Виноват, — выпалил молодой летчик, глядя в пол.
— А вы, капитан?
«Ведомому было просто ответить: виноват, исправлюсь. А чем мне оправдываться? — размышлял Вологдин. — Не скажешь ведь, что не разобрался в обстановке на земле, повел неподготовленную машину в воздух». Как и Киселев, виновато наклонив голову, Михаил молчал. Спасательный круг ему бросил сам комэск.
— Вы, капитан Вологдин, правильно делаете, что молчите, — усмехнулся Гусев. — Я бы на вашем месте тоже молчал, потому что в нашем деле мелочей не бывает. Слишком дорогая цена — боевая машина и жизнь экипажа. Советую сделать из этого случая серьезные выводы.
— Плохой сегодня день, — ворчал тихонько Киселев, когда они с Вологдиным выходили от Гусева. — Хотя транспорты не каждый день удается потопить! За такую удачу не жаль вместо ордена фитиль получить! — приободрился он.
«Тебе легче жить, лихая головушка», — глядя на ведомого, думал капитан.
Приказ ставки фюрера о подавлении «коммунистического повстанческого движения» требовал от немецких комендантов усилить борьбу с партизанским движением на советской земле, напоминал, что на оккупированных территориях «человеческая жизнь ничего не стоит и устрашающее воздействие может быть достигнуто только необычайной жестокостью». В соответствии с этим приказом фашистское командование стянуло в партизанские районы и бросило против народных мстителей воинские части.
В отряд Колобова пришла тревожная весть: гитлеровцы активно прочесывают соседние леса, приближаются к их стоянке. Поднятым по тревоге партизанам вновь пришлось экстренным порядком оставлять обжитой лагерь и уходить по узким тропам через просеки и заболоченные низины. С тяжелой ношей и еще более тяжелыми думами шагали люди. Изредка кто-нибудь останавливался сорвать горсточку освежающей рот крупной красной брусники и снова спешил вслед товарищам. Но обманчива лесная тишина. Вскоре об этом напомнила своим стрекотом черно-белая сорока.
— Кажись, людей почуяла, — проговорил Костя Рыжий. — Может, нас, а может, и кого другого.
— Не каркал бы сам, беды бы не накликал, — остановил товарища Оборя.
